Эндрю Ходжер - Храм Фортуны II

— Вон уже мыс Тенар, — показал рукой помощник капитана. — За ним сразу будет и Малея.

«Тенар, — подумал Сабин. — Как будто специально придумано, чтобы сделать это место еще более мрачным».

Он знал, что по поверьям где-то возле мыса Тенар существует прямой спуск в подземное царство Плутона. Если люди, умершие в других точках земли, должны были получить на дорогу монетку, чтобы заплатить Харону, который перевозил души покойников через подземную реку Стикс, то тенарийцы могли добраться до Тартара и по суше. А потому прагматичные местные жители не вкладывали своим мертвецам в рот монету и радовались, что так удачно экономят, используя свое географическое положение.

Справа на горизонте замаячил какой-то массивный темный контур, словно окруженный дымкой.

— Остров Китира, — пояснил помощник капитана.

Сабин кивнул.

— А вон уже и Малея, — показал моряк. — Вон, слева. Смотри, господин, она похожа на обезьяну, которая пьет воду из моря.

Помощник был прав — очертания скалистого мыса действительно напоминали то ли огромную черную обезьяну, то ли медведя, который, припав на брюхо, жадно тянет в себя соленую серую морскую воду.

А вместе с ней — корабли, людей, грузы.

Да, сразу чувствовалось, что место это опасное и страшное. Недаром моряки, которым предстояло плавание вокруг Малеи, приносили в храмах щедрые жертвы перед дорогой и еще более щедрые, если удавалось благополучно вернуться. Без помощи Богов тут не обойтись. Их воля решает все.

Лишь спустя много лет будет прорыт канал через Истмийский перешеек и суда получат возможность безопасно обходить Пелопоннес с другой стороны, и кровожадная обезьяна — мыс Малея — лишится своей добычи и будет только грозно, злобно реветь в штормовую погоду, пугая тех, кто осмелится приблизиться к ней.

— Приготовиться! — послышалась команда капитана с мостика.

Он кричал в большой медный рупор, чтобы преодолеть все усиливавшийся вой ветра и грохот волн.

Рулевой крепко уперся пятками в палубу, ухватившись за рычаг румпеля. Матросы уже некоторое время назад спустили парус и теперь заняли свои посты. Каждый знал, что от него требуется и как он должен выполнять свою работу.

А в трюме, повинуясь ритму гортатора, рабы налегли на весла, чтобы не позволить ветру и морю отнести галеру с курса или швырнуть на острые скалы, которые высились слева.

Очертания мыса все приближались, и вдруг Сабин даже вздрогнул от неожиданности — черная громада оказалась совсем рядом; у него было ощущение, что можно дотянуться до нее рукой.

Капитан что-то выкрикивал с мостика; трибун уже не мог разобрать слов, но матросы, видимо, все прекрасно понимали, ибо без спешки и суеты то подтягивали какие-то шкоты, то отпускали их, а рулевой, нахмурившись и крепко сцепив зубы, сосредоточенно ворочал румпелем.

— Поворот! — завопил капитан так, что его слышали, наверное, даже в каюте, где неподвижно сидели Светоний Паулин и Валерий Грат.

Рабы нажали на весла, рулевой с натугой потянул рычаг. Судно резко подпрыгнуло, и у трибуна создалось впечатление, что галера просто закружилась на волнах.

Любой моряк на его месте понял бы, что курс изменился почти на триста градусов и нос «Минервы» смотрел теперь совсем в другую сторону. А опасный мыс остался где-то позади.

Прошло еще несколько томительных минут, и вдруг как по волшебству все закончилось — стих ветер, рассеялись облака, улеглись волны, и вот уже галера ровно и спокойно заскользила по тихой воде.

Опасность миновала, и можно было вознести хвалу Богам.

Сабин вспомнил о двух триремах эскорта и оглянулся. Как они там? Столь же опытны их капитаны, как и достойный шкипер Эгнаций Поллион? Помоги им, Нептун.

Трибун вдруг почувствовал какое-то душевное единение и солидарность со всеми моряками мира, с этими храбрыми сильными людьми, которые бросают вызов коварной стихии и смело бороздят безбрежные просторы на своих утлых суденышках.

Даже шкипер Никомед из Халкедона показался Сабину чуть более симпатичным. Ведь ему приходилось в течение многих лет совершать вот такие же головокружительные и опасные маневры, один из которых только что продемонстрировала красавица-"Минерва".

На мизенских триремах кадры тоже были подобраны старательно, и оба судна благополучно обогнули мыс Малею. Теперь можно было спокойно плыть дальше.

Сабин спустился в столовую, чтобы порадовать своих спутников. Но те и так уже все поняли. Невозмутимый Светоний Паулин сидел за столом, полузакрыв глаза, и, видимо, шептал молитву. А желто-зеленый лицом Валерий Грат воскурял что-то на импровизированном алтаре Нептуна, благодаря Бога за то, что он сохранил им жизни и корабль.

В последующие дни их небольшая эскадра не торопясь продвигалась на северо-восток, лавируя между многочисленными маленькими островками архипелага Киклад и приставая на ночь к островкам побольше.

Так они прошли Мелос, Парос и Наксос, повернули строго на восток, переночевали на Косе, где хорошо отдохнули в местной гостинице и выпили местного вина, закусывая свежей жареной рыбой и глядя сквозь легкий туман на огни Галикарнаса, а потом взяли курс на Родос.

На Родосе суда задержались на пару дней, чтобы пополнить запасы продовольствия и слегка подлатать обшивку, поистрепавшуюся за время путешествия.

Паулин и Грат настолько были рады твердой почве, что блаженствовали на постоялом дворе, а Сабин отправился побродить по столице острова — одноименному городу.

Он ходил по шумным улицам, где смешались эллинизм и Восток, и думал о своем. Как-то ему вспомнилось, что именно на Родосе провел семь лет жизни нынешний римский цезарь Тиберий, когда вынужден был отправиться в почетное изгнание, не найдя общего языка с Августом.

И именно эти годы — годы тревог, страха за свое будущее и напряженного ожидания — во многом повлияли на характер Тиберия, сделали цезаря таким, каким все знали его сейчас: скрытным, подозрительным, угрюмым и недоверчивым.

Хотя, конечно, и воспитание матушки Ливии наложило свой неизгладимый отпечаток на личность повелителя Империи.

И вот теперь по приказу этого человека он, Сабин, плывет куда-то в далекую таинственную Палестину, а по пути получил возможность погулять по Родосу.

В Риме ходил такой анекдот: когда Тиберий жил на острове, то однажды пришел в школу местного грамматика Диогена, чтобы принять участие в еженедельной философской дискуссии.

Однако ученый муж не принял его и через раба передал, что сейчас у него в классе нет свободных мест и чтобы Тиберий пришел через семь дней.

А позже, когда Тиберий официально стал цезарем, Диоген Родосский уже сам явился к нему во дворец, чтобы выразить свою радость по этому поводу, но сын Ливии желчно ответил: