Крис Хамфрис - Узы крови

Томас Лоули перекрестился, склонил голову и, прикрывшись ладонью, начал молиться:

— Пресвятая Мария, Матерь Господа нашего, помоги Твоему смиренному рабу, одержимому искушениями. Отче Небесный, укрепи его Своим изволением.

«Своим изволением»! Знать бы ему, в чем оно заключается, это изволение! Если бы Томас разделял уверенность Джанни в том, что дело касается только руки умершей ведьмы, которую надлежит доставить в Лондон, чтобы помочь разъяренному имперскому послу! Однако иезуит знал — и подозревал, что его юный спутник тоже знает, — что это дело гиблое. Если они действительно находятся в Париже ради руки Анны Болейн, то все осложняется еще больше.

Шевеля губами в молитве, Томас пытался понять, что ими движет в действительности.

Джанни высунулся из двери и плюнул на грязный булыжник. Он сумел разглядеть следы бегства своих родных и успешно проследил за ними до самого Парижа. Нелепая история о любви стала неожиданной удачей, но Джанни все равно в конце концов нашел бы их. Глядя на ворота дворца, молодой Ромбо знал, что его добыча прячется где-то там, за этими стенами.

Он смотрел, как снуют их люди в поисках сведений. Хотя бы это иезуит сумел устроить после их приезда — нашел имперских агентов, которые подчинились приказам Ренара. Около дюжины стояло вокруг стен, но большинство затесались в толпу возле главных ворот. Все остальные ворота были закрыты, а охрана усилена втрое: короля встревожило то, насколько легко эта женщина просочилась мимо охраны. Благодаря этому стало значительно легче выжидать и наблюдать. Пусть дичь и спряталась до поры, но вскоре отцу и дочери придется выскочить из укрытия.

Джанни даже не задумывался над тем, почему его сестра оказалась втянутой в глупую романтическую историю. Его это не интересовало. Ему было важно только то, что он вновь приблизился к руке Анны Болейн. И на сей раз, когда семейное проклятье окажется у него, Джанни никому не позволит забрать его. Никому.

Жан появился в дверях спальни, глядя на свою дочь и мужчину, который держал ее за руку.

Они не шевелились. Они не разговаривали. Они просто находились там — Анна на постели, Тагай в кресле рядом с ней, — а Жан мог только наблюдать за тем, как его дочь соединилась с кем-то незнакомым. Соединилась душой и телом, так тесно, как никогда и ни с кем прежде. И в лице его дочери было нечто такое, что он узнал сразу. Потому что давным-давно такие же черные глаза смотрели на него именно так, отражая лучи тосканской луны. В облике их дочери Жан увидел Бекк, ее мать. Он узнал любовь, которая когда-то принадлежала ему.

Анна неожиданно вздрогнула. Сидевший перед ней мужчина тотчас вскочил, хватаясь за шпагу.

— Нет, Тагай! Это мой отец.

Тогда Жан вошел в комнату и взял целую руку своей дочери, глядя на вторую, перевязанную, и на ее бледное лицо.

— Я думал, что потерял тебя. — Он поцеловал ее в лоб. — Я всегда изумлялся твоим способностям, девочка. Но когда это ты решила, будто можешь летать?

— У меня не было выбора.

Анна указала на молодого человека, который встал позади ее отца.

Жан повернулся. Тагай стоял неподвижно, опустив напряженные руки.

— Жан Ромбо.

С этими словами француз протянул свою руку, и смуглый молодой человек принял ее, сжав у локтя. Они удерживали это рукопожатие долгие секунды, разглядывая друг друга. А потом Жан кивнул и снова повернулся к кровати.

— Анна, известие о твоей попытке полететь разнеслось по всему городу. Очень скоро они явятся за нами и… тем, что мы имеем.

— Тагай все знает, отец. Он сохранил это для нас. Девушка повернула голову к столу, и Жан увидел там сверток. Такие знакомые очертания под тканью!

— В таком случае ему известно и о том, в какой трудной мы ситуации. — Повернувшись к юноше, Жан Ромбо добавил: — Вы поможете нам выбраться отсюда? Боюсь, за воротами уже наблюдают. И по-моему, моя дочь еще какое-то время не сможет лазить по крышам и деревьям.

— Я устрою так, что вы уйдете отсюда. Но куда вы отправитесь?

— Не знаю. Куда-нибудь подальше. Я не могу планировать надолго.

— А я могу. — Анна приподнялась на кровати, и Тагай поспешил подложить ей под спину подушки. — Теперь я знаю, куда увезти руку.

— Еще один сон, дитя?

— Не сон. Я точно знаю. Рука Анны Болейн никогда не будет здесь в безопасности.

— Во Франции? Значит, следует вернуться в Италию и оставить ее у себя? Не думаю, чтобы твоей матери это понравилось.

Жан попытался выдавить улыбку, но безуспешно.

— Я хотела сказать, рука королевы Анны не будет в безопасности нигде в этом свете, — пояснила дочь.

— Тогда мы обречены, дитя. Мы не можем вечно находиться в бегах. Эта рука имеет обычай менять место обитания. Поверь мне, уж я-то знаю.

Анна Ромбо посмотрела сначала на Тагая, потом — снова на отца.

— Тагай рассказал мне о другом свете. Его собственном. Он называется Канадой. Этого света почти не коснулась наша… языческая жестокость. И там у них есть священные места. И полная луна, при которой ее можно похоронить. Возможно, королева Анна наконец сможет обрести там покой.

От изумления Жан утратил дар речи. А вот когда слова девушки услышал Тагай, его сердце забилось быстрее. Потому что в это же самое мгновение он понял, что Анна права. Она упала с неба именно для того, чтобы принести ему исполнение его заветного желания.

Юноша возбужденно проговорил:

— Мы сможем сесть на корабль в Бретани. Мы сможем плыть за солнечными лучами к моей стране.

К Жану вернулась наконец способность говорить.

— Я слышал о тех краях. Но они не похожи на испанские колонии в Америках, где существуют порты, растущие города, цивилизованные люди. Французы отказались от попыток обосноваться в Канаде. Там никого нет!

— Прошу прощения, но вы ошибаетесь. Там — мой народ.

Жан попытался понять уверенность, которая теперь читалась на обоих обращенных к нему молодых лицах.

— Даже если бы нам удалось найти капитана, который там побывал и смог бы нас отвезти (а мне кажется, что последний корабль плавал в Канаду в те времена, когда вы, Тагай, были еще ребенком!) — знаете ли вы, сколько золота понадобится, чтобы заплатить за проезд? — Жан увидел, как погасла радость на лице его Анны. — У нас ничего не осталось, Анна. Это невозможно. Невозможно!

Наступило молчание. Его нарушил Тагай:

— Я знаю, где есть золото. Много золота. Золота, которое по праву принадлежит мне.

Жан переводил взгляд с одного лица на другое и видел, как к молодым людям возвращается решимость.

— Отец, прежде ты всегда мне верил! Поверь и сейчас.

— А как же наши преследователи — мой сын, тот иезуит, все имперские агенты, которые, возможно, уже сейчас дежурят у ворот? Пусть это дворец, но по мне он все равно попахивает ловушкой!