Синтия Хэррод-Иглз - Черный жемчуг

– Бесс Гамильтон? – повторила Аннунсиата. – Но почему же...

– Дитя мое, – решительно прервала ее леди Шрусбери, – не прикидывайтесь, будто вам ничего не известно. Леди Гамильтон появилась только недавно, а до нее была...

– Прекратите! – вскричала Аннунсиата. – Что вы говорите? Мой муж... его светлость…

Леди Шрусбери презрительно улыбнулась.

– Все мужчины одинаковы, дитя мое. Все, что можно сделать – это отомстить им их собственным оружием. Если женщина не делает этого – значит, она глупа.

– И потом, – подхватила леди Карнеги с неприятной усмешкой, – почему вы порицаете бедного Хьюго за невинное развлечение в приятном обществе знакомой женщины, когда вы сами так дружны с его величеством?

Аннунсиата молчала, в изумлении уставившись на гостей. Они обменялись взглядами и поднялись. Когда они уже выходили из комнаты, леди Шрусбери вернулась, движимая странным приступом жалости, наклонилась над постелью и вполголоса сказала:

– Этого никак нельзя было ожидать, мадам. Но я твердо уверена – он оставался верным вам несколько месяцев. Мы все видели. Вам следует радоваться хотя бы временной верности.

Леди подобрала юбки, и обе придворные красавицы удалились.

Глава 17

В гостиной нового дома на Кинг-стрит Аннунсиата принимала посетителей после церемонии крещения. Комната была прекрасно обставлена, и именно желание показать ее заставляло чету Баллинкри откладывать крестины до переезда в новый дом. Высокие окна этой просторной и светлой комнаты выходили на реку. Стены были обиты золотисто-зеленой парчой; висящие на окнах шторы из зеленого, вышитого золотом шелка слишком отличались от тяжелых портьер и гобеленов, к которым Аннунсиата привыкла дома. Полы покрывал блестящий наборный паркет, поверх которого лежали толстые китайские ковры светлых оттенков. В гостиной было два огромных зеркала – четыре фута шириной и высотой до потолка, в тяжелых позолоченных рамах. В зеркалах отражалась мебель, которую Хьюго купил или привез из своих дворцовых апартаментов – мебель из эбенового, сандалового и орехового дерева, легкая и изящная; небольшие французские кресла розового дерева с гнутыми ножками были обиты парчой в тон обивке стен и шторам.

Все соглашались, что комната очаровательна и удивительно подходит в качестве фона для собрания драгоценных безделушек Хьюго, с любовью расставленных по столикам – мраморных статуэток, фигурок из серебра, хрусталя, золота, фарфора, перламутра, индийских раковин. Над камином висел портрет Аннунсиаты, законченный как раз перед переездом – она смотрела на гостей сверху вниз огромными, темными, блестящими глазами; ее стройная шея и плечи поднимались из складок свободного дымчато-голубого платья, волосы спадали на плечи. На ее коленях сидел Шарлемань, положив лапу на запястье хозяйки – как будто желая привлечь ее внимание; белая рука Аннунсиаты покоилась на маленьком столике рядом с креслом, где лежали открытая книга, золотой крест и медальон с портретом принцессы Генриетты. Портрет был великолепен, его сходство с оригиналом приводило в изумление, и гости открыто восхищались им и тихо перешептывались о том, что лицо на портрете похоже не только на леди Баллинкри, но и на известную высокопоставленную особу.

Аннунсиата радушно принимала своих тщательно выбранных гостей, старательно скрывая свое беспокойство и неуверенность. Она не стала говорить с Хьюго об обвинениях – или откровениях? – леди Шрусбери и ее подруги. Сам Хьюго, казалось, ничуть не изменился – он был таким же заботливым и любящим, восхищался детьми, осыпал похвалами жену, смеялся и болтал с ней, но Аннунсиата испытывала совершенно другие чувства, чем прежде. Когда Хьюго уезжал по делу, поиграть в теннис или встретиться с человеком, который должен был продать ему очередную редкую безделушку, Аннунсиата думала, что дела мужа – всего лишь предлог. Когда он возвращался, Аннунсиата изумлялась тому, каким свежим он появлялся перед нею после свидания с другой женщиной. Ревность была новым чувством – Аннунсиата привыкла возбуждать ревность, а не страдать от нее – и она обнаружила, как уязвлены ее сердце и гордость. Она не могла заговорить об этом с мужем, и преграда между ними постепенно росла. Сознание того, что Хьюго даже не замечает эту преграду, заставляло Аннунсиату испытывать горькие муки.

Как и многие женщины, она искала прибежища в светских развлечениях и собственном успехе. Она уделяла уйму времени своим нарядам – миссис Блейк оказалась настоящим гением, если у нее была возможность работать с лучшими тканями и получать баснословные деньги, поэтому у Аннунсиаты часто пытались выведать имя ее портнихи, но безуспешно. Ее сегодняшнее платье было сшито из серебряной парчи, нижняя юбка – из плотной сиреневой тафты, а лиф и рукава были отделаны серебристым кружевом; Аннунсиата надела жемчужный браслет, подарок короля, и ожерелье из жемчуга и аметистов, подаренное Хьюго, ее волосы, уложенные в римский узел, перевивала нить жемчуга, сияющая среди темной массы кудрей. Аннунсиата выглядела величественной и прекрасной, и этот ее облик безуспешно старались воспроизвести все придворные дамы. Главное, что отличало Аннунсиату, была ее неподражаемая индивидуальность.

Детей, одетых в крестильные рубашечки, присланные королем, во время тоста внесли в зал две новые няни, выбранные Джейн Берч. Король первым поднял кубок, и Аннунсиата с Хьюго стояли рядом, улыбаясь друг другу и гостям – счастливые и гордые родители двух крошек, которые обещали быть более чем удачливыми не только потому, что были красивы, здоровы и знатны, но и имели высокопоставленных и влиятельных восприемников – герцога и герцогиню Йоркских, принца Руперта, леди Кларендон, герцога Элбермарла и, по доверенности, принцессу Генриетту, герцогиню Орлеанскую. Тост был провозглашен под громкие одобрения, дети проснулись, заплакали и были поспешно унесены из зала. Потом общество разбилось на небольшие группки, наслаждаясь едой и вином радушных хозяев, а также сплетнями – под звуки оркестра, сидящего на возвышении в дальнем конце зала.

Король и принц Руперт подошли к хозяевам поговорить, ибо скоро им надо было покинуть общество. Принц выглядел обеспокоенным и отстраненным – его мать, королева Елизавета, болела, и сейчас они вместе с королем собирались покинуть прием по случаю крестин, чтобы навестить больную.

– Надеюсь, вскоре ей станет лучше, ваша милость, – попыталась успокоить принца Аннунсиата.

Принц Руперт взглянул на нее с высоты своего роста, и его темные глаза заметно потеплели.

– Благодарю вас, мадам, но признаюсь, что меня тревожит ее болезнь. Она уже немолода и сильно утомлена, у нее часто бывают затяжные простуды.