Король Теней - Роберт Рик МакКаммон

этих представлениях, он и сам становится частью Сада Солсбери, однако уродство Сьюзен было другим. Адам и сам не понимал, почему мысли об этой причудливой девушке воспламеняют его по ночам. Ворочаясь в попытках уснуть, он не мог игнорировать свое возбуждение и старался быть аккуратным с простыней, лежавшей на его кровати в маленьком фургоне садовника.

Все могло бы остаться без изменений, если б не инцидент на представлении в медедобывающем городке Норт-Молтон. На этом представлении холодной зимней ночью, как только Урсалина вышла на сцену, в палатку ворвалась группа женщин, дующих в почтовые рожки, а возглавлял их разгневанный викарий, размахивающий Библией, словно мечом Страшного Суда. Следом показались несколько мужчин — очевидно, викарий провел с ними беседу в своей церкви. Разъяренные люди выкрикивали библейские стихи и били в барабаны. В ответ на них набросились грубые шахтеры, которым не понравилось, что кто-то смеет прерывать их развлечение. В одно мгновение все обратилось в хаос из летящих кулаков и толкающихся тел. Сьюзен растерянно застыла посреди суматохи, и Адам вместе с Солсбери бросились к ней, чтобы защитить ее от возможных травм. Вслед за ними на помощь девушке пришли Джолли и Прометей.

Из всех возможных живых щитов Сьюзен выбрала сына Черного Ворона: она стала за ним и прижалась к его спине, выглядывая через его левое плечо. Суматоха постепенно переросла в настоящую драку, а в ход в качестве оружия пошли зрительские скамьи.

— Прочь! Прочь! — закричал Солсбери. Ни Доминуса, ни Урсалину не пришлось уговаривать. Они ушли, пропустив окончание драки: всех разогнал выбравшийся на сцену Человек-Крокодил, и при виде его люди в страхе бросились вон из палатки.

— Ты в порядке? — спросил Адам девушку.

— Да, — ответила она, широко распахнув большие карие глаза на светловолосом лице. — А ты?

Скорее всего, с этого момента все началось по-настоящему.

Сьюзен больше не избегала его. Наоборот, она старалась как можно чаще находиться там же, где и он. Она говорила с ним, желала ему доброго утра и доброго вечера своим настоящим голосом, отличающимся от голоса Урсалины. Он тоже отвечал ей в своей настоящей манере, контрастирующей с манерой выступлений Доминуса. Он слушал ее смех, когда она наблюдала за пьяными репетициями Джолли; наблюдал за ней, когда она шла по краю заснеженного леса, и задавался вопросом, сбежит ли она, как дикое животное, или останется.

Однажды он наткнулся на нее, когда Лидия Перигольд расчесывала волосы, покрывающие ее спину. Он постарался вести себя, как джентльмен, и не подглядывать, однако Урсалина возбуждала его, и ему хотелось остаться и посмотреть.

У нее был свой неповторимый аромат, будоражащий Адама. Так сложно было избавиться от его призрака! Адам помнил, как почувствовал его от пальто Урсалины в тот самый вечер, в Норт-Молотоне. Это был одновременно сладкий женский аромат и мускусный запах животного. Адам чувствовал его каждый раз, когда она невзначай оказывалась рядом, и с трудом боролся со своим возбуждением.

Апрель постепенно перешел в май. Адам все плотнее срастался с ролью Доминуса на сцене. В какой-то момент он начал замечать, что и сам старается как можно чаще оказываться в поле зрения Сьюзен. Карнавал частенько двигался лугами и лесами, избегая деревень, и Адам старался останавливаться так, чтобы быть ближе к девушке. Они общались: разговаривали о своих прошлых жизнях, делились своим опытом общения с миром, которого у них обоих было немного. В какой-то момент ее покрытая шерстью рука нашла его руку и переплела свои пальцы с его. Адам не стал отстраняться.

Думал ли он за это время о своих матери и отце или о своей несостоявшейся поездке в Лидс? О матери — да, думал. Он беспокоился о том, что произошло с ней после того, как выяснилось, что именно она помогла Адаму бежать и скрыться от так называемого правосудия. Об отце он почти не думал: мысли возвращались к нему только в те моменты, когда он размышлял, насколько он прогневался на Эстер после того, как узнал правду. О Лидсе он и вовсе забыл.

Одним солнечным днем в середине мая, когда караван остановился на окраине деревни Уитби на вересковых пустошах Норт-Йорка, Адам и Сьюзен, прогуливаясь по покрытым пурпурными цветами холмам, увидели в полумиле от себя покосившуюся крышу давно заброшенного амбара. Они поняли друг друга без слов.

Голуби зашевелились в стропилах. Остатки фермерского сена трещали под ногами.

— Меня никогда раньше не целовали, — сказала Сьюзен. — Ты бы хотел поцеловать меня?

Он хотел и сделал это.

Это был подходящий момент: оба чувствовали это во взглядах друг друга, в долгих прогулках и жарких прикосновениях рук. Возможно, под бдительным присмотром Эмброуза Солсбери этого бы никогда не произошло, но карлика здесь не было, и Сьюзен раскрыла свои объятия, чтобы привлечь Адама.

Руки действовали неловко и неуверенно, пока он пытался расстегнуть ее платье. Но вскоре его бледное тело коснулось ее теплой шерсти. Стесненная и сконфуженная, Сьюзен не сразу решилась обнажить свою грудь — два меховых холмика с застенчиво выглядывающими сосками. Оба были возбуждены до предела и сошлись в жарких объятьях, забыв о неловкости и волнении. Это был их первый опыт, поэтому длился он совсем недолго. Когда Адам повернулся и лег спиной на сено, Сьюзен обвилась вокруг него, и они замерли, тяжело дыша. Сердце Адама бешено заколотилось, а затуманенный взгляд остановился на воркующих в стропилах голубях.

Они не говорили об этом, но оба прекрасно понимали, что такие встречи должны оставаться тайной для всех остальных. В противном случае строгий Солсбери позаботится о том, чтобы они больше никогда не оставались наедине.

Время шло. Май постепенно перетек в июнь, затем в июль. Несколько раз Адам и Сьюзен улучали момент и выбирались на долгие прогулки, в конечном итоге приводившие их к заброшенному дому или уединенной поляне. Если Солсбери или кто-то из труппы что-то подозревал, то никто не выносил это на всеобщее обсуждение.

Однажды после вечернего представления в середине