Александр Дюма - Жозеф Бальзамо. Том 1

«Бедняжка, — подумал он, — с головой у нее явно не все в порядке».

— Так что же, — продолжала графиня, — у вас нет дочери?

— Нет, сударыня.

— Нет замужней дочери в Страсбурге?

— Нет, сударыня, нет, тысячу раз нет!

— И вы не поручали вашей дочери по пути заехать ко мне и известить, что мой процесс внесен в список дел, подлежащих слушанию? — не отступалась графиня.

— Нет.

Графиня подскочила в кресле и хлопнула ладонями по коленям.

— Выпейте, ваше сиятельство, вам станет легче, — предложил г-н Флажо.

При этом он сделал знак Маргарите, и та приблизилась с подносом, на котором стояли два бокала пива, однако старая дама не испытывала жажды; она с таким негодованием оттолкнула поднос и бокалы, что м-ль Маргарита, которая, похоже, пользовалась в доме определенными привилегиями, почувствовала себя оскорбленной.

— Нуте-с, нуте-с, — протянула графиня, глядя на мэтра Флажо поверх очков, — давайте, сударь, объяснимся.

— Я тоже желал бы этого, — с готовностью согласился г-н Флажо. — Маргарита, останьтесь: может быть, ее сиятельству будет угодно попить. Давайте объяснимся.

— Да, объяснимся, если вы не имеете ничего против, потому что сегодня вас просто невозможно понять. Право, дорогой господин Флажо, можно подумать, что из-за этой жары у вас не в порядке с головой.

— Только не волнуйтесь, сударыня, — проговорил адвокат, потихоньку отталкиваясь ногами и отъезжая вместе с креслом подальше от графини, — не волнуйтесь, и давайте поговорим.

— Именно, поговорим. Значит, господин Флажо, вы утверждаете, что дочери у вас нет?

— Нет, сударыня, и я искренне сожалею об этом, поскольку это, как мне кажется, доставило бы вам удовольствие, хотя…

— Хотя? — подхватила графиня.

— Хотя, если говорить обо мне, я предпочел бы сына. Молодому человеку проще преуспеть, или, вернее сказать, жизнь в наше время не столь сурова к мужскому полу.

Исполненная глубочайшей тревоги, графиня Беарнская стиснула руки.

— Но, быть может, вы посылали сестру, племянницу или какую-нибудь другую родственницу, чтобы вызвать меня в Париж?

— Сударыня, я и в мыслях подобного не держал, зная, сколь дорога жизнь в Париже.

— Ну, а мое дело?

— Я намереваюсь поставить вас в известность, когда оно будет представлено к рассмотрению.

— Будет представлено?

— Да.

— Значит, оно еще не представлено?

— Насколько мне известно, нет.

— То есть мой процесс пока не вынесен в суд?

— Нет.

— И даже нет речи о том, что в ближайшее время он будет вынесен?

— Господи Боже мой, да нет, сударыня, нет!

— В таком случае, — поднявшись, воскликнула графиня, — меня разыграли! Надо мной гнусно насмеялись!

Г-н Флажо сдвинул парик на затылок и пробормотал:

— И я того же опасаюсь, сударыня.

— Мэтр Флажо! — вскричала графиня.

Адвокат подпрыгнул в кресле и подал знак Маргарите, готовой прийти на помощь своему хозяину.

— Мэтр Флажо, — продолжала графиня, — сносить подобное унижение я не намерена. Я обращусь к господину начальнику полиции, дабы он отыскал особу, нанесшую мне такое оскорбление.

— Ну, это весьма сомнительный шаг, — заметил г-н Флажо.

— Когда же оная особа будет найдена, — гнула свое побуждаемая гневом графиня, — я возбужу против нее дело.

— Еще один процесс! — грустно промолвил адвокат.

Слова эти сбросили графиню с высот, на которые вознес ее праведный гнев, и падение было тягостным.

— Увы, — пожаловалась она, — я приехала такая счастливая.

— И все же, что вам сообщила эта женщина?

— Прежде всего, что она приехала по вашему поручению.

— Гнусная интриганка!

— И от вашего имени она объявила мне, что мое дело передается в высшую инстанцию, что это совершенно точно, и посему мне следует торопиться, иначе я рискую опоздать.

— Увы, — в свою очередь произнес г-н Флажо, — до этого нам, сударыня, еще страшно далеко.

Так что же, про нас забыли?

— Забыли, похоронили, погребли, сударыня, и нужно по меньшей мере чудо, а чудеса, как вы знаете, случаются редко…

— О, да! — со вздохом согласилась графиня.

Г-н Флажо ответствовал вздохом в тон ей.

— Послушайте, господин Флажо, — обратилась к нему графиня Беарнская. — Хотите, я вам признаюсь?

— Признайтесь, сударыня.

— Я этого не переживу.

— О, мне думается, вы преувеличиваете.

— Господи! Господи! — сокрушалась бедная графиня. — У меня просто-напросто силы на исходе.

— Мужайтесь, ваше сиятельство, мужайтесь, — подбодрил ее Флажо.

— Но неужели вы ничего не можете мне посоветовать?

— Разумеется, могу. И вот вам мой совет: возвращайтесь к себе и отныне не верьте никому, кто бы ни приехал от моего имени, если он не предъявит вам письмо от меня.

— Мне действительно следует возвратиться к себе.

— Да, это будет самое разумное.

— Поверьте мне, господин Флажо, — простонала графиня, — больше мы с вами не увидимся, по крайней мере на этом свете.

— Какой ужас!

— У меня есть безжалостные враги.

— Готов присягнуть, это фортель Салюсов.

— И уж всяко, фортель крайне мелочный.

— Да, весьма жалкий, — согласился г-н Флажо.

— Ах, дорогой господин Флажо! — воскликнула графиня. — Правосудие — это поистине вертеп Какуса![85]

— А почему? — вопросил адвокат. — Да потому, что правосудие перестало быть собой, потому, что на парламент оказывают давление, потому, что господин де Мопу, вместо того чтобы оставаться президентом парламента, возжелал стать канцлером.

— Знаете, господин Флажо, а вот сейчас бы я чего-нибудь выпила.

— Маргарита! — крикнул г-н Флажо.

Маргарита, удалившаяся, когда беседа приняла мирный характер, вернулась в кабинет.

Вернулась она вместе с подносом, на нем стояли те же два бокала пива, которые несколько минут назад были ею унесены.

Графиня Беарнская удостоила своего адвоката великой чести, чокнувшись с ним, неспешно выпила пиво и после печального реверанса и еще более печального прощания проследовала в прихожую.

Г-н Флажо провожал ее, держа в руке парик.

Графиня Беарнская вышла на площадку и уже нащупывала веревку, заменявшую перила, как вдруг чья-то рука легла на ее руку и чья-то голова нанесла ей удар в грудь.

И рука и голова принадлежали писцу, который сломя голову мчался вверх по крутой лестнице.

Старая графиня, подобрав юбки, начала спускаться, бурча и бранясь, а писец, оказавшись на площадке, распахнул дверь и звонким, жизнерадостным голосом, свойственным судейским канцеляристам всех времен, завопил: