Тайна Моря - Брэм Стокер

Он понял, что беспомощен. Со вздохом отчаяния он разжал пальцы — и кинжал зазвенел на полу.

Я продолжил:

— Теперь поднимите руки над головой, и повыше! Отойдите к стене!

Так он и сделал, и смотрел на меня оттуда с презрительной улыбкой. Я наклонился и правой рукой поднял кинжал, все еще целясь левой. Я положил кинжал на дальний конец стола и подошел к испанцу. Он не шевелился, но я видел, что он смеряет меня оценивающим взглядом. Это не пугало, поскольку я знал свою силу и вдобавок догадался: будь при нем другое оружие, он бы не взвешивал сейчас свои шансы в рукопашной. Предупредив, что я по-прежнему держу его на прицеле и он должен стоять смирно, потому что от этого зависит его жизнь, я быстро ощупал его — другого оружия не нашлось. Единственным признаком оружия были ножны — их я тоже забрал. Сунув в них кинжал, я убрал его в свой карман; затем выдвинул на середину комнаты стул и жестом велел испанцу сесть. Он угрюмо подчинился.

Восстановив к этому времени ясность мысли, я произнес:

— Прошу меня простить, сэр, за такое унизительное обращение, но уверен, вы помните, что не я первый заговорил на языке силы. Когда вы решили поднять на меня руку в моем собственном доме, вы вынудили меня защищаться. Теперь позвольте ответить на ваши обвинения. Находка клада не имеет ровным счетом никакого отношения к моему взгляду на положение: если бы мы его не нашли, я бы думал точно так же. Даже прибавлю, что теперь, когда сокровища у нас, они уже не кажутся столь вожделенными, как раньше. Лично для меня ни капли не важно, достанутся они мне в итоге или нет, но дело в том, что если я откажусь от своих прав — если мне есть от чего отказываться, — то помогу злодейству против моего дорогого друга. Так не пойдет. Я буду противостоять этому всеми силами!

Испанец увидел свой шанс и начал:

— Но если я сделаю все в своих…

Я оборвал его:

— Сэр, вы не в том положении. По вашим же словам, вы скованы долгом исполнить поручение и вернуть сокровища королю, который вернет их папе, либо вернуть их непосредственно папе.

Он быстро ответил:

— Но я могу поставить условие…

И снова я перебил его, ведь это был тупиковый путь:

— Какое условие? Вам могут приказать — и прикажут, вероятнее всего — исполнить ваш долг. Если откажетесь — по любому мотиву, пусть даже справедливому, ссылаясь на честь или право, — вы не соблюдете главные условия своего поручения. Нет, сэр! Это не частное дело — не мое, не ваше и не нас обоих. Это дело политики! Притом политики международной. Правительство Испании отчаянно нуждается в деньгах. Откуда вам знать, к чему оно прибегнет в бедственном положении, какие средства пустит в ход? Я не сомневаюсь, что, если они пойдут наперекор вашему представлению о честной игре, это доставит вам немалую боль — но что с того? Ваше правительство не заботят ваши пожелания — не больше моих. Ваш король — ребенок, его регент — женщина, а его советники и губернаторы избраны именно для того, чтобы спасти страну[58]. Сэр, вы сами каких-то несколько минут назад сознались в обязанности пойти на все, даже на преступление или бесчестье, чтобы исполнить свой долг. Что там, вы напали с оружием на меня, считая меня безоружным, в моем собственном доме, куда я вас пригласил. Допустим, члены правительства Испании придерживаются своего представления о долге — с равной силой и беспринципностью; тогда один Бог знает, на что они пойдут. Да они сделают что угодно, лишь бы заполучить сокровище, и будут руководствоваться тем, что назовут «здравым расчетом».

Тут же пробудилась его гордость за страну, и он выпалил сгоряча:

— Напомню, сеньор, — и попрошу не забывать, когда говорите с испанцем, — что наши правители не преступники, а люди чести!

Отвечая, я инстинктивно поклонился:

— Сэр, в том я нисколько не сомневаюсь и верю всей душой, что и вы в обычных обстоятельствах человек наивысшей чести. Это доказало ваше самопожертвование; и мое понимание только укрепил вид вашей боли, что принесла даже мысль о бесчестье.

Тут он сам низко поклонился, и благодарность в его глазах глубоко меня тронула.

— И все же вы открыто заявили, что вся вера в честь, вся многолетняя приверженность ее велениям не удержат вас от исполнения долга, буде потребуется. Что там, вы уже совершили поступок, идущий наперекор вашим принципам. Как же тогда вы — или я — можете верить, что другие, не столь высокого происхождения и щепетильного отношения к чести, упустят преимущество для своей бедствующей страны из-за умозрительных рассуждений о добре и зле? Нет уж, сэр. — Я говорил безжалостно, потому что верил, что захлопнуть эту дверь надежды будет для него же благом. — Мы не можем допустить, чтобы в чужие руки попали сокровища, хранителем которых вы себя до сих пор считали и владельцем которых я теперь полагаю себя.

Полных несколько минут мы смотрели друг на друга молча. Его лицо все больше и больше ожесточалось; наконец он встал с таким решительным видом, что мои пальцы инстинктивно сжались на рукоятке револьвера. Я уж думал, он бросится на меня и вопреки всему постарается переломить ход дела. Затем, не трогаясь с места, он заговорил:

— Сделав все, что было в моих силах, чтобы исполнить свое поручение во всей полноте, и потерпев в том неудачу, я попрошу правительство своей страны дружески обратиться к своей союзнице Англии, чтобы получить хотя бы часть сокровищ, а затем я посвящу себя отмщению за поругание своей чести — отмщению тем, кто мне помешал!

Такая речь меня успокоила. Это было обещание войны мужчины с мужчиной — и это я понимал гораздо лучше, чем тонкости создавшегося положения.

Я убрал пистолет в карман и, отвечая, поклонился оппоненту:

— Когда это время придет, сэр, я буду в вашем распоряжении — как пожелаете, где пожелаете и когда пожелаете. Между тем, пока вы перенесете дело в международную плоскость, я постараюсь, чтобы правительство Америки, в безопасности которого заинтересованы мои дорогие друзья, просило Англию не предпринимать касательно этого сокровища — если оно действительно перейдет Англии — никаких мер в ущерб своей заокеанской союзнице. Как видите, сэр, до окончательного разрешения спора неминуемо пройдет время. До завершения текущей войны ничего не сделается, а с окончанием войны исчезнет и потребность в средствах для ее поддержания. Будьте