Роберт Лоу - Дорога китов

И снова я ничего не смог сказать, а мои слезы капали ему на плечо.

― Хорошая женщина. Любил ее, как-никак, а она меня, думаю. Но у нас не вышло...

Он опять кашлянул кровью, и я беспомощно погладил его плечо.

― Лгали оба, ― продолжал он. ― Не без причины. Оба любили взаправду. Мой ходил по дороге китов... Быстрый драккар, надежный. С хорошим парусом я мог сократить на день... любой путь. Найти дорогу по звездам на край света... ― Он судорожно дернулся; усмешка застыла. ― Ты моя гордость. ― Глаза у него стекленели, он одной рукой стиснул мое запястье. ― Но не мой сын. Ее настоящей любовью был Гуннар...

И он ушел по радужному мосту Биврест, а мир завертелся и обрушился на меня, как волна, и все мои мысли обратились в прах.

Я остался бы там, но меня оттащили и положили в безопасном месте, куда не долетали стрелы, рядом с раскинувшими лапы огромным орудиями из ливанского кедра и потными греческими мастерами.

Они заряжали и стреляли, заряжали и стреляли, потому что приступ провалился, и теперь оставался единственный способ взять город ― разбить стены. Кто-то из греков, увидав, в каком я состоянии, дал мне воды и перевязал раны грязноватыми тряпками, а я сидел, окаменев, и ничему не противился. Внутри же я... распался, как проржавевшая в море кольчуга, ронял звено за звеном.

Отец мне не отец. Гуннар ― настоящая любовь. Стаммкель ненавидел Гуннара. Новые звенья соединялись и скреплялись, постепенно восстанавливая связь событий.

Мать, уже нося меня под сердцем, пришла к моему отцу... нет, к Рерику. К Рерику, который женился на ней и получил хутор себе на старость, а вместе с ним и сына того, кто считался мертвым. Считался, пока он не явился, как призрак на пиру.

Гуннар. Не удивительно, что он остался в Бьорнсхавене и никто не посмел против этого возразить. И не удивительно, что Гудлейву пришлось хитрить, чтобы отделаться от меня, потому что он должен был все знать.

И Гуннар остался с Эйнаром, потому что остался я, ― он отдал жизнь, поскольку был моим отцом, и молчал о том до могилы. Я плакал, размазывая грязные слезы по лицу, обо всем, что мы не сможем сказать друг другу, обо всем, что вспоминал и что обретало новый смысл.

Гуннар Рыжий. Ходивший с важным видом, рыжий, как осенний папоротник-орляк, Морской разбойник, в котором было больше отцовских качеств, чем у Рерика, кто просто хотел иметь хутор и покой. Локи сыграл шутку, и они обменялись жизнями.

В конце концов я впал в отупение, и слезы иссякли. Я думал о Рерике, лежащем в пыли. Нельзя допустить, чтобы его тело склевали стервятники; я пошел искать Давших Клятву.

Я нашел человека, которого знал, Флоси, моего товарища по веслам на прежнем «Сохатом»; он приветствовал меня усталым взмахом руки.

― Думал, тебя прикончили. Остальные вон там, ― сказал он, ткнув грязным пальцем за плечо. ― Иллуги всех пересчитывает. Меня послали за едой и водой.

Он стоял и усмехался, волосы его дико спутались, а борода стала жесткой от засохшей крови и буро-желтой от пыли. Глаза белели в красной корке пыли и крови, покрывавшей лицо, одежда скрывалась под покровом из пыли. Тут мне пришло в голову, что я выгляжу не лучше ― если не считать следов слез, на которые Флоси всячески старался не обращать внимания.

Равно как и остальные, в изнеможении добравшиеся до нашего стана, разрушенного конницей, что разбросала хлипкие навесы. Иллуги и Эйнар выясняли, кто уцелел.

Меня приветствовали взмахами рук и кивками. Эйнар ― пряди волос слиплись от крови ― обернулся и криво ухмыльнулся, потом дернул головой в сторону Иллуги.

― Пожалуй, вычеркни его из списка мертвых, ― сказал он.

― Не вычеркивай, ― возразил я, поднимая неполный мех с теплой водой.

Я вылил воду себе на голову, потом отхлебнул. Противно.

― Справедливо, ― сказал Кривошеий. ― Ты больше похож на мертвого, чем на живого, ― и сейчас истратил всю воду, что у нас осталась, так что кому-то все равно придется тебя убить.

― Не вычеркивай, ― повторил я, ― но припиши имя моего отца.

― Эх! ― вздохнул Кривошеий. ― Старина Рерик погиб?

― Большая потеря. Мы ощутим ее, когда ветер будет в спину, а море раскинется перед нами, ― огорченно добавил Эйнар. ― Как мы теперь отыщем путь?

― Всякий путь хорош на дороге китов, ― выговорил я. Эйнар кивнул и хотел было хлопнуть меня по плечу, чтобы успокоить; но я зло глянул на него сквозь полосатую от слез корку на лице. Иллуги подался вперед, ровно на один шаг, встав между нами.

― Ты видел еще кого-нибудь? ― спросил он.

Я отвернулся от Эйнара и, жмурясь, посмотрел на Иллуги. Морщины на его усталом лице стали словно еще глубже от пыли.

― Скарти, ― сказал я. ― Стрела попала.

― В горло, ― подтвердил Валкнут.

Он сидел, скрестив ноги, и пытался расчесать пыльные свалявшиеся волосы и бороду. Он поднял взгляд, глаза потерянные, голос полон удивления:

― Захлебнулся кровью. Я слышал, как он хрипел.

― Я видел Эйндриди, ― пробормотал Кетиль Ворона. ― То есть, думаю, что это был он, лица я не рассмотрел. Голова у него была в огне.

― Огненная стрела, ― согласился Кривошеий. ― Я видел, как она в него попала, но он убежал прежде, чем кто-то смог помочь.

― Нужно собрать наших мертвых, ― сказал я, и все согласно заворчали.

Эйнар кивнул, оглядел всех, потом прищурился в пыль. Никто не сказал о раненых. Но сейчас раненых быть не могло, всем, кто не сумел убраться с поля битвы, перерезали горло мародеры. И, скорее всего, наши же.

― Подождите, пока пыль уляжется, иначе будете до ночи бродить понапрасну, ― сказал Эйнар. ― Нам принесут еду и воду. Отдыхайте, восстанавливайте силы, а потом почтим мертвых.

Это было настолько разумно, что и возразить нечего. Именно так мы и поступили. Оседала золотистая пыль, где-то грохотали огромные орудия, стонали и кричали больные и раненые.

Прибыла еда, приготовленная женщинами. Некоторые из них искренне оплакивали погибших. Наконец-то у нас было более чем достаточно еды, потому что ее выдавали на сотню с лишним человек, а у нас осталось, по окончательным подсчетам Иллуги, сорок три едока.

Пыль так и не улеглась до конца, но осела настолько, что мы увидели, как солнце начинает садиться, в горящих золотом и пурпуром полосах на окоеме. В знойном мареве, голые по пояс, мы отправились в скорбный путь, толкая повозку, на которой доставляли еду.

Пока не стемнело и хоть что-то можно было различить, мы грузили тела тех, кого смогли опознать, на повозку и отвозили к реке, где женщины оплакивали и омывали павших, как умели. Дон окрасился розовым, несметными тучами вылетели голодные вечерние насекомые.