Владимир Митыпов - Ступени совершенства

Начальник войск кивнул и скрылся под прохладными сводами дворца.

Глава 4

По дороге во дворец Тутмос вспоминал утренний разговор с Юти и Меном. Он давно уже заметил, что думается гораздо лучше во время неторопливой ходьбы, нежели пребывания в неподвижности.

Многочисленные почитатели его таланта, встретив, обычно избегали приветствовать Тутмоса, зная, что, погруженный в мысли, он не ответит.

Да, конечно, в утреннем споре был прав он, думал Тутмос, но разве не было справедливого и в словах старых мастеров?

Ему и раньше приходилось замечать, что при пристальном рассмотрении сути любого явления всегда обнаруживается ее двойственность. И это, наверно, тоже одно из препятствий на пути к совершенству. И в самом деле, что может быть проще для достижения сходства в скульптуре, чем снятие гипсовой маски? Но почему тогда все, и он сам в том числе, подвергают долгой и кропотливой обработке отливки с масок, если они и без этого являются точными копиями изображаемого лица? Сходство, доведенное до крайности, превращает скульптуру в каменный труп человека. Поэтому и размеры всегда так неприятны.

Но и избавление от всех подробностей живого лица, искажение пропорций и чрезмерное увеличение или уменьшение размера ведет к тому же, хоть и по иному пути.

Тутмос остановился, машинально наблюдая за размеренным и бесконечным раскачиванием шадуфов, поднимавших воду. Они напоминали бесчисленную стаю тощих и бескрылых птиц с длинными прямыми шеями. Они наклонялись и выпрямлялись, снова наклонялись и снова выпрямлялись, наполняя окрестности жалобным тягучим скрипом. Полуголые худые рабы выливали воду из тяжелых бадей и однообразными заученными движениями с усилием тянули веревку, заставляя шадуф наклоняться.

Рабы — эфиопы, хетты, ливийцы, вавилонцы, плененные сыны неведомых северных стран — все были одинаково черны под жгучими лучами животворного Атона.

Невозможно было представить себе огромные расстояния, разделяющие страны, где они когда-то родились и жили. Жестокая судьба свела их всех на берегах великого Хапи, где они с утра до вечера заняты тяжелым подневольным трудом во имя процветания благословенной Кеме и ее повелителя — фараона, сына Ра.

Кем они были у себя дома? Может быть из них кто-нибудь был таким же скульптором, как он? И проникаясь невольным состраданием, Тутмос представил себе их безрадостное и тяжкое существование, безнадежность их стремлений вернуться на родную землю, которую, верно, все они видят в своих снах каждую ночь. Тутмос мысленно увидел глаза, тоскующие и затравленные, которыми они озирают, проснувшись, враждебную и проклятую землю — его родину, единственную и любимую, без которой он, Тутмос, не мыслит ни себя, ни своего искусства.

Несправедливо и жестоко превращать свободного от рождения человека в раба. Но разве орошались бы тысячи и тысячи арур[32] плодородной земли, рылись и очищались от ила каналы и наполнялись житницы без труда этих несчастных людей? А грандиозные храмы Уасета, дворцы Ахетатона, пирамиды Меннефера, что наполняют благоговением и гордостью сердце любого истинного сына Кеме? Кто может сказать, скольких жизней безымянных рабов стоило возведение этих каменных громад.

Тутмос вздохнул и, усилием воли возвращая мысли к прежнему, медленно продолжил путь. Пришедшие на память храмы Уасета заставили его вспомнить виденные там рельефы Иртисена. Невольно пришли на память слова, начертанные над могилой этого талантливого скульптора: «Я умел изобразить движение фигуры мужчины, походку женщины, выражение ужаса того, кто застигнут спящим».

Но мастера, действительно умевшие передать движение в рельефе, упорно подчеркивали и усиливали отсутствие малейшего движения, переходя к скульптурам.

Тутмосу почему-то вспомнилась огромная статуя номарха Тхутихотепа, созданная великим Сеном. От нее веяло созерцательным покоем. Возвышаясь над суетой земного бытия, Тхутихотеп глядел на людей глазами обитателя загробного царства.

Впрочем, вначале творения ваятелей и были каменными мумиями умерших, необходимыми для загробной жизни его Ка.

Только сейчас Тутмос начинал постигать естественный протест мастеров, умудрявшихся вкладывать затаенное движение в неизменные и однообразные на протяжении веков позы скульптур.

Он попытался представить себе статую Нефрэт, сидящую в традиционной позе со сложенными руками и сонным выражением лица. Может ли быть что-то более несовместимое, чем живая красота Нефрэт, и величавая, царственная неподвижность мумии?

Тутмос поднял голову и увидел, что он уже прошел мимо дворца. Ускоряя шаг, он повернул обратно.

— Я прав, потому что даже в стране Осириса люди будут двигаться и улыбаться, как и здесь, — прошептал молодой скульптор, входя во дворец.

В комнате, где он работал, было светло и тихо. От бледно-желтых стен с лаконичными рисунками прибрежных зарослей веяло прохладой и покоем. Лучи вечернего солнца, проникая через высокие окна, ложились светлыми квадратами на противоположную стену. Роспись на ней от этого странным образом оживала: освещенные верхушки папирусов, словно пронизанные солнцем, казалось, еле заметно покачивались под мягкими порывами речного ветерка. Затененная нижняя половина зарослей была тяжелой и плотной. Там чудились притаившиеся твари.

В центре комнаты стояло высокое кресло черного дерева, а перед ним на подставке — незаконченная восковая голова царицы Нефрэт, обернутая тонкой полотняной тканью.

Тутмос, обладавший, кроме необыкновенного таланта, огромной зрительной памятью, над изображением Нефрэт работал против обыкновения медленно. Но даже его, привыкшего к каменной неподвижности позирующих, удивляло поразительное терпение царицы. Она садилась в свое черное кресло и застывала, уйдя в себя. Широко раскрытыми глазами царица, казалось, пристально всматривалась сквозь каменную стену в что-то, доступное только ей.

Чтобы не мешать скульптору, она оставляла всех своих многочисленных прислужниц и приходила только в сопровождении молчаливой старой рабыни. Эта высохшая, как мумия, старуха обычно садилась у порога и начинала дремать, убаюканная тишиной и прохладой, царившими в этой комнате.

Очень долго Нефрэт не проявляла интереса к работе скульптора, ограничиваясь мимолетным равнодушным взглядом. Тутмос был для нее всего лишь исполнителем царственной прихоти, одним из той безликой толпы, которая во славу ее грозного супруга возводила дворцы, наполняла житницы и устилала своими и чужими телами поля сражений.