Синтия Хэррод-Иглз - Длинная тень

Завтрак был простым, но изысканным: пинта шоколада в высоком серебряном кофейнике, отбивной язык, тарелка с тонко нарезанным белым хлебом, намазанным маслом, серебряное блюдо с отборными яблоками и ароматный белый сыр. Аннунсиата встала, чтобы наполнить бокалы и тарелки, затем снова села, а ее любимые спаниели, лежащие у ног, не могли оторвать глаз от отбивных языков.

– Ну, теперь расскажите мне, как ваша семья? – поинтересовалась герцогиня.

Пока она завтракала, Аннунсиата рассказывала обо всем, что произошло с ней за последнее время, вплоть до рождения ребенка.

– Я полагаю, вы назвали его Рупертом?

– Да. Принц настоял на том, чтобы быть крестным отцом малыша.

– Очень любезно с его стороны, – сказала герцогиня, блеснув глазами от удивления.

Аннунсиата чувствовала: герцогиня знает обо всем, что случилось между принцем Рупертом и ней, включая их тайные отношения, но понимала также, что та никогда не будет этого ни с кем обсуждать, потому что осознавала возможные последствия.

– Но ради Бога, скажите мне, что заставило вас пуститься в это сумасшедшее путешествие в Лондон на столь большом сроке беременности и в такую ужасную погоду. Ведь вы могли умереть.

Аннунсиата ответила на это замечание подробным рассказом о том, что представляет собой Морлэнд в сезон дождей.

– В это время в Йорке нет абсолютно никакого общества, все лучшие люди покидают свои поместья. У меня был выбор – умереть в дороге или умереть от тоски.

– Тоска. Да! Я могу понять ваши чувства, – произнесла герцогиня, думая о чем-то своем. – Лежа здесь, прикованная к кровати многочисленными болячками... Странно, но факт – наша религия учит, как преодолевать боль и страдания, но никогда не упоминает о тоске.

Аннунсиата не знала, что сказать, но ее спас от необходимости ответа скрип открывающейся двери. Негодование от того, что ее прервали, исказило лицо герцогини, но оно тут же разгладилось.

– Это только дети. Их обычный утренний визит. Вы простите меня?

– Конечно, конечно.

Гувернантка привела двух юных принцесс. Старшая, Мэри, была очаровательной восьмилетней девочкой, слишком высокой для своих лет, с темными глазами и черными кудрявыми волосами, как и все Стюарты; имея легкий характер, она отличалась болтливостью и сентиментальностью и была любимицей отца и всех домочадцев. Пятилетняя Анна являлась полной ее противоположностью: небольшого роста, полненькая, тихая и молчаливая, – ее затмевали все и всегда, начиная с сестры. Она была чрезвычайно застенчива и ощущала свою непохожесть на других с острой проницательностью, какой от нее никто не мог ожидать. Природа не наградила ее ничем примечательным: рыжие волосы, неровная кожа, но одарила приятным, нежным голосом. Принц нанял дочерям актрису, и поэтому обе они умели очаровать разговором и пением.

Аннунсиате казалось, что принцесс непозволительно забросили: кроме дамских занятий шитьем, музыкой и танцами, они не знали и не умели абсолютно ничего. Считалось немодным, особенно среди протестантов, чему-либо обучать девочек; со времен Кромвеля пуритане полагали, что удел женщин – домашний очаг и вынашивание детей. В отличие от своих родителей, приверженцев старых взглядов, во избежание всеобщего осуждения принцессы воспитывались как добрые протестантки.

Но Аннунсиата приехала из Йоркшира, колыбели образования, из семьи с корнями, глубоко уходящими в католицизм, где обучение женщин считалось обязательным. Она получила такое же хорошее образование, как и любой мужчина, и ее удивляло, что Анна Хайд допускает такую ограниченность детей. Аннунсиата подумала, что герцогиня несколько холодна к дочерям, и размышляла над тем, какое место отводилось той в их воспитании. Наверное, будь сыновья герцогини живы, все могло обернуться иначе, и, когда принцесс увели, она со страданием начала вспоминать печальную историю Анны Хайд и ее погибших детей. Сын, зачатие которого послужило причиной тайного брака с герцогом Йоркским, прожил всего шесть месяцев; после Мэри родился Джеймс, герцог Кембриджский, умерший в четырехлетнем возрасте. Потом появилась на свет Анна, затем, в шестьдесят шестом году, – сын, который прожил всего несколько недель, через год – еще один, умерший через несколько часов. В шестьдесят восьмом родилась дочь, которая не дожила и до года, и в прошлом году герцогиня родила еще одну девочку, прожившую несколько дней. За десять лет – восемь беременностей с очень небольшими перерывами. У герцогини впереди лет восемь детородного возраста, но хорошо известно: чем старше женщина, тем меньше у нее вероятности родить здорового ребенка. Сердце Аннунсиаты сжалось от сочувствия, и она вознесла молчаливую молитву Святой Деве Марии и Святой Анне с просьбой защитить ее собственных детей. Анна Хайд проводила девочек взглядом и, когда за ними закрылась дверь, тихо сказала:

– Я не завидую их судьбе. Король выдаст их замуж за каких-нибудь германских принцев, и они безропотно подчинятся своей доле, как агнцы, которых ведут к закланию. По крайней мере, я сама выбрала свою судьбу, на горе или на радость...

Она замолчала на минуту, ее глаза заволокло туманом и мысли унеслись куда-то вдаль.

– Вы знаете, в те дни он был совсем другим. Очень красивым – он и сейчас красив, но эта красота теперь не греет. Тогда он был молод, остроумен, очарователен. В Гааге мог танцевать всю ночь напролет, а танцевал он чудесно. Вы ведь знаете, что народ любил Джеймса больше, чем его брата, – добавила она, глядя на Аннунсиату. – Можете со мной не согласиться, но в те времена Чарльза считали суровым и угрюмым. Его ум был чересчур остр. Он замечал слишком многое и страдал слишком глубоко. А Джеймс был веселым, с благородными манерами, все находили его весьма привлекательным.

Аннунсиата кивнула, не желая прерывать монолог герцогини. Спустя некоторое время та продолжила:

– Я влюбилась в него с первого взгляда. Я и в мыслях не держала ничего подобного, я была никем, лишь дочерью мастера Хайда... Но я была умна! Он тоже полюбил меня. Сейчас все говорят, что я поймала его в ловушку. Ну и пусть! Я никогда не была красивой, и сейчас, глядя на меня, все недоумевают, как он мог хоть когда-нибудь желать меня. Но это было! Было! И мы поженились.

Герцогиня говорила так тихо, что Аннунсиате казалось, будто она разговаривает сама с собой, вряд ли замечая чье бы то ни было присутствие.

– Он, конечно, всегда мне изменял. Даже в самые первые дни, до того, как умер наш первый сын. Правда, он всегда прислушивался ко мне, он любит меня и сейчас и всегда приходит за советом. Так же обстояло и с религией: мы поговорили, он задал мне множество вопросов, потом подумал и принял мою веру.