На железном ветру - Лев Иванович Парфенов

декабрьском солнце. Разговаривать в таком людном месте, да еще стоя на краю тротуара, Михаил посчитал неудобным. Бросил взгляд через улицу на решетку Люксембургского сада, предложил:

– Давайте погуляем по саду. И, уверяю вас, я не из полиции.

Колебалась она только секунду. Не сказав больше ни слова, повернулась и пошла к переходу через бульвар.

Они свернули в боковую аллею сада и сели на первую же свободную скамейку. Девушка успела овладеть собой. Лицо ее было непроницаемо и высокомерно. И только пальцы, теребившие ремешок замшевой розовой сумочки, выдавали волнение.

– Итак, что вы мне хотели сказать? О каком-то письме… Право, меня удивляет…

– Я представитель советских властей, – не дослушав ее, сказал Михаил. – Я приехал в Париж, чтобы разобраться с письмом вашего покойного отца.

Он сам хотя внешне и сохранял спокойствие, очень волновался. Ведь эта девушка была единственным человеком в Париже, перед которым он раскрыл свое истинное лицо.

Лора искоса посмотрела на него. Ее сузившиеся мохнатые глаза источали иронию: ну, ну, любопытно, что вы там еще придумаете?

– Я понимаю ваше недоверие. Но не мог же я предстать перед вами в форме советского офицера.

Он так и сказал, хотя в Советском Союзе в то время слово «офицер» заключало в себе один смысл – «враг»: ведь с него еще не стерлась белогвардейская печать. Но для француженки это слово было понятней.

Она не приняла его откровенности.

– Мсье, произошла какая-то ошибка. Я не знаю никакого мсье Журавлева, и никаких пасем ему мой отец не писал.

– Ваш отец был славный человек, настоящий интернационалист и антифашист. Он не боялся риска, как боитесь вы. Ведь я с вами откровенен, отплатите тем же.

Уголки губ ее дрогнули в иронической усмешке.

– Я увидела вас впервые в жизни десять минут назад. Вы подошли ко мне на улице. И еще призываете к откровенности. Вам не кажется это странным?

– Нет. Заочно я знаю вас больше двух месяцев и слишком долго искал встречи. К тому же вы должны понять: будь я полицейским, я не тратил бы с вами времени на разговоры, от которых вы можете отказаться, когда дело дойдет до протокола.

Она слушала его, опустив ресницы и нервно покусывая нижнюю губу. В душе ее происходила борьба.

– Но ведь мсье Журавлев мог потерять письмо! – чуть не плача от разрывавших ее противоречий, воскликнула она и вдруг густо покраснела.

«Проговорилась и поняла, что проговорилась», – с облегчением подумал Михаил. Настало время пустить в дело главный козырь, этот козырь должен ее убедить, потому что путь к отступлению она сама отрезала.

– Такие письма не теряют, – сказал Михаил, сделав вид, что не придал значения ее оплошности. – Наконец, я могу напомнить некоторые подробности вашей встречи с мсье Журавлевым. Если вы не забыли, сначала он не хотел брать письмо, так как на конверте не был указан адресат. Наконец согласился прочитать его в вашем присутствии. Содержание письма настолько его поразило, что он обратился к вам, как к мужчине: мсье… Надеюсь, вы понимаете, мадемуазель: такие подробности я мог узнать только от мсье Журавлева.

Наступило молчание. Лора сидела неподвижно, поджав под скамейку ноги. На коленях лежала розовая сумочка, которую она крепко, словно боясь выронить, сжимала в руках. Она сосредоточенно вглядывалась в размытые узорчатые тени, отбрасываемые на аллею голыми ветвями платанов. Зябко сутулила плечи, будто на них навалили непосильный груз; от этого вся ее миниатюрная фигурка выглядела на редкость трогательной, и в какое-то мгновение Михаилу остро захотелось погладить ее густые волнистые волосы и утешить. В чем именно утешить, он не знал.

– Я вам верю, мсье.

– Благодарю вас, мадемуазель.

– Вы русский?

– Да.

– Вы большевик?

– Да.

– Ваше имя?

– Зовите меня Жорж.

Она улыбнулась, обнаружив на щеках две бархатистые ямочки.

– В действительности вы, конечно, Иван, но я понимаю. Я с самого начала подумала, что вы иностранец, – у вас неправильный выговор, – но приняла вас за немца. Эти белокурые волосы…

– Немцев вы боитесь больше собственной полиции?

– Фашистов, мсье Жорж.

– Но ведь они только того и хотят, мадемуазель. С ними надо бороться.

– Ба! – с веселой иронией сказала она. – От вас за сто шагов пахнет коммунистом. Чем я могу вам помочь?

– Пойдемте отсюда, – сказал Михаил. – Вы, я вижу, совсем замерзли. Поговорим в кафе.

– О да, ведь вы, наверное, захотите кое-что узнать обо мне и моем отце?

– Конечно, мадемуазель, если вы ничего не имеете против.

– Раз вино откупорено, его надо выпить. Я знаю уютное местечко на Монпарнасе. Там не бывает студентов, и потому не так шумно, как на Бульмише.

Они дошли до центрального партера, обогнули восьмиугольный бассейн, и вскоре боковая улица вывела их на бульвар Монпарнас.

– Подумать только, – оживленно говорила Лора, – я иду рядом и беседую с настоящим русским большевиком. Мсье Маньян, мой старый наставник из коллежа, спятил бы от ужаса, узнай он об этом. Забавно, не правда ли? Знаете, как мы окрестили его? Мсье Corbillard[19].

Она рассмеялась, и звездочки целой россыпью вспыхнули в глазах. Глядя на нее сейчас, никто бы не подумал, что еще несколько минут назад она нуждалась в утешении, была озабочена и подавлена. Казалось, внутри у нее сработал невидимый переключатель. Такая быстрая перемена вызывала у Михаила двойственное отношение. Ему нравилось, что девушка воспрянула духом, не поддалась унынию, но вместе с тем он опасался, не свидетельствует ли это о ее легкомыслии, неспособности понять всю серьезность и опасность дела, которое ее коснулось.

Кафе называлось «Лесная сторожка». В небольшом зале было тихо и малолюдно. Со стен, обитых деревянными панелями, смотрели увенчанные рогами головы оленей, ланей и горных козлов. Над стойкой висели часы с дверцей, из которой, по-видимому, каждый час выскакивала кукушка.

Донцов и Лора заняли столик в углу. Столешница его была сколочена из дубовых досок и покрыта зеленой клеенкой.

История, которую рассказала девушка о себе и об отце, не поражала неожиданностями – что-то в этом роде Михаил и предполагал услышать.

Лора родилась в 1915 году. Ее отец, бывший цирковой акробат, находился в то время в действующем флоте. После войны его уволили с флота, но в цирк он вернуться не мог. Помешала осколочная рана. Он долго и безуспешно искал другую работу. Между тем опасно заболела мать, тоже цирковая актриса. Выбирать Эмилю Шамбижу не приходилось, надо было оплачивать лечение жены, и он поступил в полицию. Матери Лоры уже ничто не могло помочь, она умерла. Где-то в Лангедоке у Лоры жила бабушка, но родители с нею не знались, и девочка осталась на