Жеральд Мессадье - Цветок Америки

Рабы смотрели на губернатора с нескрываемым ужасом.

Франсиско де Бобадилье, заклятому врагу Христофора Колумба, было около пятидесяти лет; в каждом его жесте сквозила властность.

— Присутствие такой дамы, как вы, на нашем острове — это дар небес, — галантно произнес он.

— А ваш визит — большая честь для меня.

Он с удивлением пригубил пальмового вина. Зачем столь знатной даме понадобился напиток рабов?

— Это вино хотя бы не портится при перевозке, — сказала она.

Он улыбнулся:

— Вы правы. Нам следует подумать о том, чтобы разбить здесь виноградники.

— И тогда острову будет чем торговать, — сказала она.

Он сощурил глаза:

— В этом цель вашего приезда на Эспаньолу?

— Нет, губернатор, пусть этим займутся испанские виноградари. Но я вижу, что остров не производит ничего, что могло бы заинтересовать испанскую казну. Нужно хоть что-нибудь посадить, тогда, быть может, удастся оправдать расходы.

— По крайней мере, вы не говорите о пряностях! — со смехом отозвался он. — А что бы вы предложили, кроме виноградников?

— Сахарный тростник.

Он крайне удивился и пристально взглянул ей в глаза:

— Откуда вы знаете?

— Я ничего не знаю! — со смехом возразила она. — У меня во Франции есть фермы, и я никогда не допустила бы, чтобы мои земли слишком долго пустовали. Я смотрю на Эспаньолу по-крестьянски.

— Сеньора! Я понимаю, почему вас прозвали La Capitana!

Губернатор отпил еще немного пальмового вина. А Жанна вспомнила один давнишний разговор с Карлом VII, королем Франции.

— Именно о сахарном тростнике я и думаю, — сказал Бобадилья.

— Значит, вам придется завозить сюда рабов, — вмешался в беседу Франц Эккарт.

Бобадилья в изумлении повернулся к нему:

— Неужели я попал в дом провидцев?

Все рассмеялись.

— Это же очевидно, губернатор. На острове слишком мало туземцев, — объяснил Франц Эккарт.

— Чем вы занимаетесь на Эспаньоле?

— Вся моя жизнь была посвящена торговле и семье, — ответила Жанна. — И вот я узнаю, что открыт Новый Свет. Полагают, что это Индия. Затем меняют точку зрения. Чиновники вашего Колониального бюро отплывают сюда на первом из моих кораблей. Я решила отправиться вместе с ними, чтобы увидеть этот новый мир. И взяла с собой внука, его сына, а также старого друга, Хоакина Кордовеса. Климат здесь превосходный, место райское. Я наслаждаюсь. И отдыхаю.

— Но здесь совсем нет торговли, — возразил Бобадилья. — Означает ли это, что мы не часто будем видеть здесь ваши корабли?

— Решать чиновникам, — ответила она.

— Кто же может принять решение о выращивании сахарного тростника?

— Вы.

Бобадилья разразился гомерическим хохотом:

— Для этого нужны капиталы.

— Я поняла вас, — ответила она. — Я переговорю с моим родственником, доном Феррандо Сассоферрато.

Губернатор встал и пристально взглянул на Жанну.

— Вы замечательная женщина, — сказал он. — И к тому же говорите по-испански!

Она склонила голову:

— Ваш язык подобен любимой песне. Слова запоминаются, едва их услышишь.

— Теперь я понимаю, отчего даже рабы рассыпаются в похвалах вам.

— Я обращаюсь с ними по-христиански.

— Не чрезмерно ли? — с улыбкой произнес он. — Не забывайте, они вырезали первых спутников Колумба.

— Губернатор, вы не подскажете мне, какие границы наша мать церковь установила для милосердия?

— Устами Иисуса Христа, — ответил он, театрально возведя палец к небу, — сказано, что благое милосердие рождается само собой.

Она улыбнулась. Он поклонился и поцеловал ей руку. Затем вновь сел на лошадь, то же самое сделал его секретарь, и маленький кортеж выехал из сада, окружавшего Каса-Нуэва.

После полудня два раба привезли на тележке бочонок с хересом, четыре кресла испанской работы и подушки, два деревянных канделябра с шестью подставками и множество свечей.

— От власти не спрячешься, — заметила она вечером, раскладывая по тарелкам печеную рыбу при свете двенадцати свечей.

Но они все-таки старались прятаться.

Франц Эккарт привез с собой книги, среди которых были «Энеида» Вергилия и «Беседы» Сенеки, изданные, естественно, «Мастерской Труа-Кле». Каждое утро после завтрака он до одиннадцати читал и комментировал их сыну, после чего мальчику позволялось делать что угодно. Никто не знал, какое применение находит Жозеф столь тонкой философии: по окончании урока он пропадал на природе. Выходил он без башмаков, в одних облегающих штанах, и чаще всего бежал на пляж купаться. Жоашен научил его плавать, и вскоре он уже добирался до скал в открытом море, где сидел совершенно голым, не зная, что ведет себя точно так же, как некогда его отец в Гольхейме, с той разницей, что у него не было приятелей среди лисиц.

Франц Эккарт следил за ним издали, думая о силе кровных уз.

После полудня, если его не тянуло на пляж, он надевал карибские сандалии из шкуры дикой свиньи и уходил в лес — один или вместе с Жоашеном. Следуя совету Франца Эккарта, он всегда возвращался за час до захода солнца: грязный и исцарапанный, в цветочной пыльце и травяном соку, которые смывал в ручье, прежде чем вывалить на стол собранные сокровища. Странные плоды, растения с необычными цветами, камешки, насекомые… Один из камней размером с орех привел в восторг его бабушку: по сколу можно было узнать кроваво-красный гранат, который походил на глаз дракона, мерцающий из-под полуприкрытых век.

Однажды Жозеф явился вместе с летавшим над его головой серо-синим маленьким попугаем, которого он поймал, просто вытянув руку. Когда птичку посадили на стол на террасе, она не улетела и начала изучать незнакомое пространство, двигаясь по направлению к тарелке с фруктами. Особое внимание попугая привлек банан: Жозеф очистил его и положил перед гостем. Птица склевала половину, оглядывая присутствующих, в том числе и рабов, своими круглыми глазами.

Жанна рассмеялась.

Попугай в точности повторил этот звук. Она была потрясена.

Стелла, туземка по имени Хуанита и еще одна рабыня в изумлении наблюдали за этой сценой.

— Жозеф! — сказал Жозеф птице.

Попугай посмотрел на него и повторил:

— Жозеф!

Это имя ему и оставили. Он летал по дому, исследовал комнаты, а с наступлением ночи сопровождал Жозефа в спальню. Когда Франц Эккарт по утрам звал сына, попугай стремглав бросался к нему.

— Это мой двойник, — говорил Жозеф.

Возможно, он был прав.

В любом случае двойник его обожал; когда он говорил: «Жозеф, поцелуй меня», попугай садился к нему на плечо и начинал тереться головкой о щеку. Между собой рабы назвали Жозефа мальчиком, который очаровывает птиц.