Рафаэль Сабатини - Фаворит короля

Король мрачно смотрел в холодное лицо фаворита. Король был обижен.

– Пришли его сюда. Я дам ему урок придворного этикета, этого вполне достаточно!

– Его величество весьма милостивы!

– И ты это прекрасно знаешь. Если б не мое мягкосердечие, я не вынес бы твоих вечных насмешек. В последнее время ты что-то стал слишком неблагодарным. Чем выше я тебя возношу, тем невыносимее ты становишься. Вот какова твоя благодарность! Я просто тебя распустил.

– Но разве не мое глубокое уважение к вашему величеству повелевает мне наказать того, кто проявил неуважение?

– Ты прекрасно знаешь, что я не об этом говорю! Твое неуважение проявляется в тоне, который ты принял в разговорах со мною, а я этого не потерплю! Ни от кого!

– Однако вы согласны терпеть неуважение большее, если прощаете удар, нанесенный в вашем присутствии.

– То была простая горячность! Парнишка был разгневан – и справедливо – неуклюжестью твоего родича!

– Ах, так, теперь в обидчики вышел мой родич! Господи, ваше величество находит замечательные оправдания для мистера Вильерса. – В голосе Сомерсета звучала горечь. – Несколько дней назад друзья этого юного выскочки забросали грязью мой портрет, выставленный на Флит-стрит. И все же его величество запрещает мне принимать против него даже самые мягкие меры, хотя грязью мой портрет был забросан совсем не случайно.

– Что, что? – Глаза короля сузились. Сомерсет вздохнул, затем рассмеялся:

– Вы и сейчас прощаете этого человека под предлогом того, что его оскорбили намеренно.

– Вот оно! Тот увалень, который перевернул суп, – твой родственник. Неужели ты думаешь, что я ничего не понял? Я многое вижу, почти все, Робби, уж ты-то должен знать.

Теперь Сомерсет по-настоящему разозлился. И в открытую проявил свою злобу – она вылилась в горячих жалобах. Всегда так было, заявил он. Король всегда прислушивался к любому, только не к нему, его все время оскорбляют, а король запрещает отвечать на оскорбления, его величество благосклонно выслушивает все гадости, которые говорятся в его, Сомерсета, адрес. Он громоздил такие горы реальных и вымышленных обид и так кричал, что король, не выдержав, прервал его излияния.

– Что ты кричишь, как возчик? – Король, дрожа от негодования, поднялся. – Хватит! Бог мне судья, но я этого больше терпеть не намерен! Ты что, больше не любишь, больше не уважаешь меня? Кто из нас, в конце концов, обидчик и оскорбитель, кто смеет противодействовать моим желаниям и стремлениям? Кто из нас король?! Ты забыл? Ты забыл, что ты здесь только потому, что этого захотел я, только потому, что я к тебе благоволил, и если я вознес тебя так высоко, я же могу тебя и сбросить! И это ты забыл? Уходи теперь и постарайся в будущем не терять память! Запомни все, что я тебе сказал.

Сомерсет ушел, но, увы, забыл слова короля. Недостойные и нелепые стычки между ними продолжались, и поводом был все тот же мистер Вильерс, вскоре, однако, превратившийся в сэра Джорджа Вильерса, королевского постельничего.

Он получил рыцарское звание в апреле, и не без помощи королевы – в этом месяце празднуется день Святого Георгия, и ее величество обратилась к его величеству с просьбой сотворить акколаду[56] над мистером Вильерсом именно в день его святого[57].

Граф Сомерсет снова возражал, особенно против назначения юного джентльмена постельничим. Но король, утомленный бесконечными словесными сражениями с фаворитом, на этот раз сослался на свою драгоценную супругу:

– Об этом меня просит сама королева, Робби! Неужто ты полагаешь, что я осмелюсь отказать возлюбленной супруге? – и он подмигнул, как бы намекая, что его женопочитание – лишь хорошо известная им обоим шутка.

На это его светлость ничем ответить не мог и, помрачнев, удалился.

Пышногрудая Анна Датская лично представила юного Вильерса королю и лично протянула Якову шпагу, которой совершалась акколада.

Сомерсет с мрачной ухмылкой наблюдал, как король, вздрогнув при виде обнаженной стали и поспешно отведя глаза, чуть не ткнул Вильерса шпагой в лицо, когда, по обычаю, касался ею плеча новоявленного рыцаря.

С этого момента сэр Джордж на всех парусах пустился в океан придворной жизни. Его новые обязанности еще более укрепили отношения с королем, и те, кто экипировал молодого человека в плавание, с удовольствием наблюдали, как все больше король привязывался к приятноликому и милому джентльмену из Лестершира, а тот использовал все предоставлявшиеся ему возможности. Еще большую радость доставил заговорщикам тот факт, что король взял на себя труд по обучению молодого человека требованиям этикета и пригласил для него других учителей, необходимых в подготовке истинного придворного.

Вскоре сэр Джордж был назначен королевским шталмейстером и даже завел свой собственный двор внутри двора, а поскольку имя его уже было на устах, недостатка в собственных придворных у сэра Джорджа не было.

Сомерсет наблюдал возвышение нового фаворита и узнавал в его карьере те этапы, через которые прошел и сам. Он ревновал, он нервничал, каждый день приносил новые страхи, и граф погружался в мрачную раздражительность.

Король предпринял последнюю попытку смягчить Сомерсета – он считал причиной его раздражительности ревность, а причиной ревности ошибочно полагал самого себя – и решил сделать так, чтобы сэр Джордж Вильерс испросил благосклонности графа. Этим способом король предполагал убедить Сомерсета, что от него по-прежнему зависят людские судьбы.

Сэр Джордж предстал пред очи могущественного фаворита и со скромным видом обратился к нему с речью, старательно для него подготовленной:

– Милорд, я жажду быть вашим преданным слугой, вручить вам мою придворную судьбу и уверить вашу светлость, что вы найдете во мне самого преданного сторонника.

Сомерсет не встал со своего места и даже не снял шляпы, и ее широкие поля скрывали его красивое, выразительное лицо. Ответ был решительным и жестким:

– Я не ищу вашей дружбы и у меня нет для вас никакой благосклонности. Больше всего на свете я желал бы свернуть вам шею – в этом вы можете быть уверены.

Молодой человек вскипел и уже собрался было ответить столь же резко, но сопровождавший его сэр Хамфри Мэй схватил его за руку. Тогда сэр Джордж молча и с достоинством поклонился и вышел.

В спину ему раздался презрительный смех Сомерсета.

Глава XXIX

ТУЧИ СГУЩАЮТСЯ

Слова лорда Сомерсета были в точности переданы королю. Король был глубоко опечален афронтом, устроенным его «дорогому Стини» – так он теперь именовал Вильерса, поскольку увидел в нем сходство с портретом Святого Стефана, висевшего в банкетном зале. Но, несмотря на громкие заявления, что никто не может повергнуть его в трепет, король все же побаивался упрекать Сомерсета.