Тим Северин - Последний Конунг

Герцог сузил глаза.

– А где будет проходить граница?

– Этого я не знаю, господин. Но раздел будет основан на обоюдном согласии, как только Годвинсон будет свергнут.

Вильгельм хмыкнул в знак того, что отпускает меня:

– Я подумаю, – сказал он, – но сначала мне нужно знать сроки. Когда Харальд планирует высадить свое войско?

– Его советники понуждают его вторгнуться в Англию не позже сентября.

– Уведи его, – приказал Вильгельм рыцарю, все еще стоящему у меня за спиной. – Проверь, чтобы его держали под надежной охраной.

Эту ночь я провел в камере герцогской темницы, спал на сырой соломе, но утром приободрился, когда тот же мальчик-паж, который привел меня во дворец, снова явился и велел стражнику отпустить меня. Меня снова провели в комнату для герцогских приемов, где я нашел Вильгельма и тех же советников уже в сборе. Герцог перешел прямо к делу.

– Можешь сообщить своему господину, что я согласен на его предложение. Мое войско высадится на южном берегу Англии в первую или вторую неделю сентября. Точное время зависит от погоды. Грузовым кораблям, чтобы пересечь пролив, требуется спокойное море и попутный ветер. По моим сведениям, Гарольд Годвинсон призвал новобранцев и сейчас держит войско на южном берегу, так что, похоже, он готов встретить нас. Поэтому важно, чтобы король Харальд не менял своих намерений и высадился на севере не позднее середины сентября.

– Я понял, господин.

– И еще вот что. Ты останешься здесь, при мне. Может быть, понадобится связаться с твоим королем, когда война уже начнется. Ты будешь нашим посредником.

– Как вам угодно, господин. Я приготовлю подробное донесение конунгу Харальду. Вы обеспечите корабль, я пошлю сообщение в Норвегию.

В тот же день, чувствуя полное удовлетворение от столь легкого завершения дела, мне порученного, я написал краткое изложение всего, что произошло. Чтобы не дать секретарям Вильгельма сунуть нос в мой доклад, я скрыл его смысл в фразах, понять каковые смог бы только тот, кто знает правила скальдического стихосложения. Харальд стал «кормильцем орла моря стервятника падали», а норманнский флот вторжения – «конями, идущими вслед за чайкой». Описывая самого Вильгельма, я запрятал то, что хотел сказать, еще глубже, ибо ничего хорошего о нем сообщить не мог. Он стал «лошадью жены Игга», ибо Харальду известно, что жена Игга была великанша и ездила верхом на волке. Наконец, чтобы вдвойне увериться, что письмо будет признано неподдельным, я сложил пергамент, пользуясь тем тайным способом, который в Константинополе служил подтверждением подлинности послания – а Харальду этот способ был известен, – и отдал письмо верховому, который повез его на норманнское побережье. Оттуда корабль доставит доклад в Тронхейм.

В последующие пять недель мое положение при дворе Вильгельма было весьма двусмысленным. Я не был ни узником, ни свободным человеком. Со мной обращались так, будто я – мелкий вассал на службе у Вильгельма, но при этом меня повсюду сопровождал вооруженный стражник. А вокруг шли ускоренные приготовления к вторжению, и в начале августа, когда Вильгельм двинулся со своим окружением в Диве, чтобы начать погрузку войска, я отправился с ним.

То, что творилось в Диве, стало венцом всех этих многомесячных приготовлений. Стоянка находилась в устье небольшой речки, и к тому времени, когда мы прибыли, почти все корабли вторжения теснились в море. Я насчитал шесть сотен кораблей, многие из коих были простыми баржами, построенными только для перевозки войска. Ряды палаток стояли на берегу, войсковые строители поставили кухни, отхожие места и конюшни. Отряды корабелов устраняли последние недоделки, и непрерывно прибывали и отбывали гонцы, пешие и верховые, а пехота и конница готовились к погрузке. Я все думал, каким таким способом боевые тяжелые кони могут быть погружены на борт, а тут увидел воочию. Корабли, предназначенные для них, подвели к пологому берегу во время прилива и поставили на якорь. Отлив обсушил плоскодонные баржи на отмели, плотники положили некрутые сходни, по коим и вели лошадей, порою не без труда, и размещали на баржах, где были запасы кормов и воды. Там эти дородные животные в полном довольстве стояли себе и ели, а наступивший прилив поднял суда, и их отвели на глубокую воду.

Одиннадцатого сентября герцог дождался своего дьявольского везения – как раз к тому времени, когда он обещал начать свое вторжение, подул и установился легкий юго-западный ветер. В сумерках Вильгельм вызвал меня в свой герцогский шатер и в присутствии своих военачальников, указав рукою на север, сказал:

– Теперь ты можешь сообщить своему господину, – сказал он, – что Вильгельм Норманнский держат свое слово. Завтра мы завершим погрузку и отплывем в Англию. Ты же останешься здесь, чтобы сделать свое последнее донесение.

Утром я убедился, как весь флот поднял якоря и с отливом вышел в море. Я поплелся по берегу туда, где ждал меня мой тяжеловооруженный всадник-стражник, и размышлял я о том, что сослужил своему господину неплохую службу, и эта служба будет последней. Как только появится возможность, я перестану быть человеком конунга Харальда и вернусь в Швецию искать моих близнецов. Я чувствовал себя стариком.

Тяжеловооруженный всадник тоже был не прочь помешкать. На морском берегу куда приятнее проводить время, чем в казармах в Руане, вот он и не спешил с возвращением, и мы провели несколько дней в Диве. А в городе после того, когда флот отплыл, воцарилось запустение. На берегу, с которого происходила погрузка, остались только следы от палаток, кучи конского навоза, колеи от повозок, подвозивших припасы, и кострища сгоревших костров, на которых готовили пищу. Здесь было все кончено. Море опустело. Мы ждали вестей о высадке, и время стояло на месте.

Погода оставалась прекрасной – яркое солнце и легкий юго-западный ветер, и чтобы скоротать время, я, договорившись с одним здешним рыбаком, каждое утро выходил с ним в море, когда он проверял сети. И вот, спустя десять дней после отплытия норманнского флота, мы сидели в лодке, легко покачиваясь на воде, как вдруг я заметил в море знакомые очертания. Небольшой корабль шел нам навстречу. Он подвигался медленно, с трудом идучи против ветра, но ошибиться в его происхождении было невозможно – то было небольшое торговое судно датской или норвежской постройки. Оно шло галсами, направляясь к Диве, и я не сомневался, что оно пришло за мной, что Харальд, очевидно, получил мое письмо.

Я попросил рыбака грести наперерез, дабы перехватить корабль прежде, чем он пристанет к берегу. Стоя в рыбачьей лодке, я окликал их, радуясь возможности снова говорить по-норвежски. На мне все еще было то самое краденое монашеское одеяние, и кормчий, верно, подумал, что это какой-то христианский священник, говорящий на его языке, однако он обезветрил парус, судно развернулось к ветру, и я поднялся на борт. Первый, кого я увидел на палубе, был Скуле Конфростре, тот самый молодой человек, горячая голова, похвалявшийся, что норвежцы побьют английских хускарлов. Он был чем-то встревожен, и это меня насторожило.