Паулина Гейдж - Искушение фараона

– Знаешь, юный царевич, – тихо проговорила она, – ты оказал мне честь.

– Честь? – воскликнул Гори. – Я с ума по тебе схожу, Табуба! Я не могу ни есть, ни спать, все мои мысли о тебе одной. Теперь-то мне понятно, почему эти роскошные девчонки, которых полно при дворе деда, нисколько не интересуют меня. Теперь-то я вижу, чего им недостает. Всю жизнь я провел словно во сне, и никто мне не был нужен! – Его голос от сильнейшего напряжения звучал резко и хрипло. – Позволь мне добиваться твоего расположения, Табуба, позволь доказать, что я уже не ребенок. Ведь породниться с одной из самых влиятельных семей в Египте не такая уж плохая участь!

Она удивленно приподняла брови:

– Но, Гори, дорогой мой, ты ведь меня совсем не знаешь. Твоя страсть ко мне не более чем плотское влечение, помноженное на твои собственные фантазии. А вдруг, когда ты узнаешь меня ближе, тебя ждет жестокое разочарование? – Она мягким движением, полным материнской нежности, провела по его волосам. – Ты просто немного увлекся мной, вот и все. Гори резко оттолкнул ее руку, потом схватил и страстно прижался к ней губами, касаясь языком кончиков пальцев.

– Меня нельзя назвать легкомысленным, Табуба. Это не просто увлечение. Мое чувство к тебе – долговечно.

Она не отняла руки.

– Всякий вельможа в любом уголке Египта будет смеяться над тобой, – предупредила она Гори. – Пусть у меня и знатное происхождение, все же кровь в моих жилах не настолько чиста и благородна, как того требуется для жены царевича. И я намного старше тебя.

Сжав ее пальцы между ладонями, Гори собрал остаток сил, чтобы улыбнуться.

– А сколько тебе лет?

Последовала пауза. Потом она произнесла с легким смешком:

– Боги даровали мне уже тридцать пять лет жизни.

– Это не имеет значения!

– А для меня – имеет. Я не могу привязать к себе такого молодого человека, как ты.

Она высвободилась из его объятий, и Гори откинулся на спинку стула. В голове стучало, его охватила легкая дурнота. Вдруг резко напомнило о себе больное колено.

– У тебя нет ко мне никаких чувств? – спросил он.

– А что сказал бы твой отец? – ответила она вопросом на вопрос. – Гори, ты полон очарования, и я не осталась равнодушна к твоим достоинствам. Никто в целом Египте не может остаться к ним равнодушным. Но ты для меня – прежде всего мой юный близкий друг. Ты можешь приходить ко мне когда захочешь, при условии только, что твои чувства останутся тайной и для твоей семьи, и для всех прочих друзей. Согласен?

– Согласен, – прошептал Гори. Самообладание давно уже покинуло его, вытесненное желанием доказать, что он – взрослый сильный мужчина, желанием, которое только усиливалось от ее, возможно, неосознанного покровительственного тона. – Но ты не ответила на мой вопрос.

– Нет, царевич, – произнесла она с особым смыслом. – Я ответила на твой вопрос. Не хочешь ли теперь чего-нибудь поесть? Может быть, надо перевязать тебе рану?

«Моей ране никакая перевязка не поможет!» – хотелось крикнуть ему во весь голос. Вся его душа требовала продолжить этот разговор, требовала, чтобы и Табуба призналась в своих чувствах, однако, руководствуясь неведомой ему доселе мудростью, Гори решил временно отступить. Лобовая атака не даст желаемых результатов. Табубу можно завоевать лишь терпением, свидетельствующим о тайной внутренней силе.

– Нет, спасибо, – кратко ответил он. – Мне пора домой. Меня еще ждут дела. Твое гостеприимство, Табуба, было, как, впрочем, и всегда, поистине безграничным. – Он изо всех сил старался, чтобы в его голосе не звучала саркастическая усмешка.

Она поднялась, расстегнула сережку и с видимой неохотой протянула украшение Гори.

– В нашей семье испокон века почитают древнюю бирюзу, – сказала она. – Это украшение не знает себе равных по красоте и тонкости отделки, и, может быть, я закажу себе с него копию. Спасибо, царевич, за то, что позволил мне его примерить.

Гори завернул сережку и положил обратно в мешочек, висевший на поясе. Он с трудом поднялся с места, и, не говоря ни слова, Табуба проводила его в коридор.

День стоял в самом разгаре, и после прохлады ее спальни изнуряющая жара и слепящий свет обрушились на Гори с неожиданной силой. Гори попрощался с присущим ему достоинством, а она смотрела в его глаза с легкой улыбкой и просила навестить ее, как только выдастся возможность. Носилки ждали. Со вздохом Гори уселся на подушки, отдал слугам приказ и задернул занавеси.

Через некоторое время он, повинуясь внезапному порыву, отдернул тяжелые шторы, чтобы еще раз взглянуть на дом. Табуба по-прежнему стояла в тени навеса перед входом и смотрела ему вслед. Ее лицо было лишено всякого выражения, и она была не одна. Рядом с ней, обнимая ее за плечо, стоял брат, и его мрачное лицо тоже ничего не выражало. Гори быстро задернул занавеси, но вид этих неподвижных часовых – фигур мрачных и зловещих – не давал ему покоя весь остаток дня, безоблачного и раскаленного от солнца.

К тому часу, когда вся семья, едва закатилось солнце, собралась за обедом, Хаэмуас так и не сумел восстановить душевное равновесие. Во время двух первых перемен блюд Шеритра весело щебетала – рассказывала о Хармине и своих встречах с ним – и, привыкнув видеть отца всегда спокойным и уравновешенным, была немало уязвлена, когда Хаэмуас вдруг резко оборвал ее на полуслове, приказав замолчать. Даже Нубнофрет в кои-то веки вступилась за дочь, заметив мужу:

– Знаешь, Хаэмуас, можно обойтись и без грубостей.

Но Хаэмуас не ответил. Он машинально клал в рот еду, не ощущая ее вкуса и не слыша прекрасной музыки, звучавшей в обеденном зале. От его внимания не укрылось, что Гори сегодня необычайно сдержан и на обычные расспросы матери отвечает односложно. Хаэмуас решил, что завтра надо будет непременно еще раз осмотреть его рану. Подумав об этом, он, однако, сразу же позабыл о сыне. Едва он вернулся домой после посещения гробницы, Пенбу прочел ему полученный накануне от Веннуфера, его друга и соратника-жреца, свиток, в котором содержались веские и остроумные аргументы, касавшиеся их давнишнего, длившегося уже не один месяц спора о том, где похоронена голова Осириса. Теперь Хаэмуаса только при одной мысли о подобных предметах охватывала непреодолимая скука. От Гая, правителя Мемфиса, пришло приглашение на обед, но Хаэмуас распорядился, чтобы Пенбу от его имени ответил отказом. Си-Монту извещал брата, что виноградные лозы полностью избавились от заразы и теперь быстро созревают. При упоминании о болезни Хаэмуас вспомнил об известии, полученном от писца своей матери, но охватившее его чувство вины за собственное бездействие теперь, когда она слабеет день ото дня, он быстро задвинул в самый дальний уголок сознания. Скоро он продиктует для нее какое-нибудь бодрое письмо. Из Дельты пришли сообщения о том, как идут работы по замеру уровня Нила, продолжающего неумолимо снижаться, и от голоса чтеца, монотонно перечислявшего эти длинные списки цифр, Хаэмуас внезапно почувствовал резкую боль в животе, на которую раньше как-то не обращал внимания.