Алексей Шкваров - Слуги Государевы. Курьер из Стамбула

«Астраханский полк! Ведь это тот самый, что Тютчева расстреливал… Что ж за судьба такая. И угораздило ж Манштейна именно к ним командиром…».

Мысли грустные сменились мыслями скорбными. Так и въехал в лагерь астраханцев, понурив голову.

Манштейн встретил радостно. Обнялись. Веселовский чувствовал себя смущенно. Старый знакомый был уже полковником, но просил не чинится. За стол усадил, сам вино разлил по бокалам.

— Наконец-то добрался! Рад, чертовски рад видеть тебя, Веселовский. Видишь, как все меняется. А я, брат, женился…, — осекся тут же, — прости. Прости, Алеша. Запамятовал от встречи, забыл о горе твоем.

— Да чего уж там…, — опустил голову Веселовский, — все за грехи наши воздается.

— Не токмо твои, Алеша, но за мои то ж, — сел напротив Манштейн, — это ж я тогда тебя в Силезию сподобил ехать. Опосля все наперекос и пошло. Но ты ж солдат, чего винить-то себя. Ты ж приказ фельдмаршала выполнял, как и я. Хотя понимаю, приказ приказу рознь. Вот и полк Астраханский, коим командую, тестя твово расстреливал. Так разве виноваты солдаты, что им пришлось приговор исполнять?

Замолчали оба. Наконец Веселовский нарушил тишину:

— Чего далее-то ждать, господин полковник?

— Нам-то? Войны, вестимо! Генерал Кейт сказывал, что в скорости зачнется. А в остальном… Я ж намеренно тебя не в свой полк записал, хотя и желал иметь рядом, как тогда на Перекопе. Думаю, грядут перемены. Тебе надобно будет от меня подале пока держаться. Глядишь, еще тебе меня выручать придется.

— Отчего? — не вразумел Веселовский.

— Потому как у вас в России просто ничего не бывает. Мы здесь иноземцы, хоть и служим ей. И беда многих из нас в том, что считают русский народ вообще, и каждого из них в частности, глупым и тупым. А это в полной мере ложно. Те, кто составил себе подобное понятие, не утруждали себя изучением истории вашей. Еще в прошлом веке Россия стояла на краю погибели. Шведы владели Новгородом, а поляки Москвой. Но русские вновь отвоевали все эти земли, при этом у них не было ни одного министра, ни одного генерала иноземного. Размышляя об этих событиях, разве можно сказать, что столь важные предприятия могут быть задуманы и выполнены глупцами. Да и сколь я не общался с любым из сословий, хоть и самым подлым, видел рассудительность и здравый смысл, понимание и сметливость. Многие же, сюда приехавшие, не утруждались изучением даже языка русского. От того и презрение неосновательное к народу. А у русских недостатка в уме нет. Сильно в России мелкое дворянство, которое опасается тирании вельмож более, нежели власти государей. А не стало Императрицы, вельможи к власти рванулись. Да как собаки перегрызлись. Герцог Бирон, Принцесса Анна, Принц Антон Ульрих, граф Остерман, прыщ этот Гесенн-Гомбургский и наш фельдмаршал туда ж… А про гвардию, из дворян мелкопоместных состоящую, забыли. Дразнят только арестами. Да и надоели иноземцы русским, хуже редьки горькой. Так что жди, Веселовский. Что-то свершится скоро.

— Так ведь не все иноземцы плохи. Ну понятно, Принц Гессен-Гомбургский, люто его в армии ненавидели, сек солдат без удержу, беспричинно, но есть же генералы Кейт, Ласси, наконец. А вы-то? Сколь раз ранены? Разве не вместе мы на том же Перекопе были?

— Ласси и Кейт — они солдаты. И наравне со всей армией лямку тянут. И от пуль не прячутся. От того и любовь к ним в полках. Генералов этих при дворе не увидишь. Политика — не поле баталии. Без интересу им. А остальных сковырнут вскорости. Кто не спрячется аль выслужиться успеет. Только мне-то не простят службу в адъютантах Миниховых. Елизавета Петровна никогда не жаловала фельдмаршала.

— Елизавета Петровна?

— Да, Алеша. Цесаревна наша. Дщерь Петрова. Это ей надобно на троне российском сидеть, а не нынешним.

— Видывал я ее, — молвил задумчиво, — когда еще в корпусе кадетском учился. Веселая такая… и простая с виду.

— Она, она. Только мне от того проку мало. Уехать придется. Если худшее не случится. Так что, Алеша, может в последний раз видимся.

— А то, — встал, заходил нервно, — я абшид запрошу, ты отставку. Связи есть еще при дворе. Вытребуем.

— Зачем? — недоумевал все Алеша.

— А затем! — Манштейн остановился, вплотную придвинулся. В глаза заглянул пристально. — Мало ты претерпел за службу верную? За храбрость? За приказ фельдмаршала исполненный?

Веселовский в сторону взгляд отвел, молчал сосредоточенно.

Манштейн не успокаивался:

— В глушь сослали, жену потерял, ребенка, тестя. Мало тебе? — замолчал, дыша тяжело.

Алеша не отвечал, лишь голову опустил низко.

— Да такие шпаги, как наши, всегда в цене, — Манштейн наклонился к нему, почти на ухо зашептал прерывисто. — Вона, король прусский Фридрих давно на службу к себе приглашает. И чины повыше будут, и содержание достойное. Поедем?

— Я, господин полковник, — Веселовский голову резко поднял, что отшатнулся Манштейн, — не могу.

— Ну почему? Почему, Алеша?

— Не могу. Долг офицерский. Присяга. — По сторонам посмотрел. Подумал. — Отечество здесь мое. Матушка, — тряхнул кудрями, добавил уверенно, — не могу. Слуги мы государевы.

— Эх, Веселовский, — покачал головой Манштейн удрученно. — Ведь даже не ведаешь, что еще впереди ждать-то можешь.

— Чтоб не случилось, господин полковник, приемлю как должное. Отечество свое не выбирают.

— Да Отечество там, где нужны мы. А раз нужны, значит и ценимы будем. Нечто лучше терпеть несправедливость всю жизнь? — горячился Манштейн.

— «ПРЕТЕРПЕВШИЙ ЖЕ ДО КОНЦА — СПАСЕТСЯ!» — вдруг вспомнился Веселовскому отец Василий. А вслух молвил примиряющее:

— Да полно, господин полковник, не для меня это. От судьбы не спрячешься. Долг не позволяет и честь моя от нее прятаться. Что положено — вынести обязан.

— Эх, и упрямые же вы, русские, — Манштейн искренно огорчен был. Замолчал. Вина налил. — Давай, выпьем, что ль?

Долго сидели еще старые знакомцы. Только беседа не клеилась.

Глава 11

Младенец-император ответил войной

На шведский манифест, войну объявляющий, младенец Император Иоанн III Антонович[28] ответил также Манифестом. Даже двумя. Нет, конечно, не он. Правительница их подписала, мать младенца, Анна Леопольдовна. Случилось это 13-го августа. Первый манифест объявлял войну Королевству шведскому, и недоумение выражалось о причинах, ее вызвавших.

«Между неверными и дикими, Бога не исповедающими погаными, не только между христианскими державами еще не слыхано было, чтоб, не объявя наперед о причинах неудовольства своего или не учиня по последней мере хотя мало основанных жалоб и не требуя о пристойном поправлении оных, войну начать, как то действительно ныне от Швеции чинится».