Александр Дюма - Ущелье дьявола

— И десяти минут, сударыня, не прошло, как они уехали, — отозвалась одна из горничных, — а ведь до Неккарштейнаха, туда и обратно, нужно, по крайней мере, два часа времени.

— Два часа! — с отчаянием вскричала Христина. — Да ведь это целая вечность! Ах, эти расстояния, какая жестокая и глупая вещь! И ни единого доктора в Ландеке! Зачем только мы забрались в такую глушь? Не позвать ли хоть пастора?… Да нет, он только умеет молиться. А все-таки! Надо попробовать и это… Пошлите кого-нибудь к нему: пускай помолится. Бегите скорее, скорее… И я, пока приедет доктор, тоже попробую помолиться.

Она бросилась на колени, перекрестилась и начала молиться:

— Господи!..

Но вдруг она быстро вскочила на ноги. У нее мелькнула в уме новая мысль.

— Да, — сказал она. — Гретхен! Она знает все растения и травы. Сбегайте за ней. Нет, она, пожалуй, не придет, я сама лучше побегу к ней. А вы все покараульте пока ребенка.

И она, простоволосая и в одном платье, сбежала стремглав по лестнице, пустилась через двор, взобралась на скалу и через минуту стояла уже у двери хижины.

— Гретхен! Гретхен! — звала она. Ответа не было.

— Нечего корчить из себя какую-то сумасшедшую и отшельницу! У меня ребенок умирает, слышишь? Это важнее всего на свете. Гретхен, заклинаю тебя именем твоей матери, ребенок мой умирает. Помоги!

— Иду, — отозвалась Гретхен.

И в ту же минуту дверь отворилась, и Гретхен, мрачная и печальная, показалась на пороге хижины.

— Что вам от меня надо? — проговорила она.

— Гретхен, — сказала Христина, — ты знаешь, мой малютка Вильгельм?… Ну вот, он умирает. Ты одна только можешь спасти его. Все думают, что у него круп. Ты знаешь эту болезнь? У тебя есть от нее лекарства? Ведь есть, правда? Ты знаешь все свойства трав, значит, знаешь, какая трава помогает от крупа?

Гретхен только горько усмехнулась.

— Травы? В сущности, я и сама не знаю, для чего я изучала их свойства. Я им не верю теперь. Все они ядовитые.

— Да иди же! — молила Христина.

— Ну куда я пойду? Зачем? Ведь я говорю вам, что цветы изменили мне!

— Гретхен, милая, добрая Гретхен, приди в себя, вспомни, как ты любила меня, собери все свои силы. Ну что же, стоит тебе только попробовать?

— Вы просите меня? — сказала Гретхен. — Хорошо. Я попытаюсь собрать те растения, которые, как говорила матушка, помогают при детских болезнях. Только мать моя ошибалась… Растения не исцеляют детей: они, скорее, губят девушек.

— Ну а я верю в их целебные качества, — перебила ее Христина. — Скорее собирай травы, какие ты знаешь, и беги с ними в замок. Торопись, милая, дорогая девочка. А я побегу назад к Вильгельму! Так я жду тебя!

И она пустилась бежать домой, к колыбели. Ребенку, по-видимому, было немного легче. Пульс утихал.

— Он спасен! — воскликнула Христина. — Ничего с ним не было страшного, это не круп. О! Благодарю тебя, боже!

В ту же минуту вошла Гретхен.

— Теперь уж не надо, — сказала Христина. — Вильгельму стало лучше.

— Не думаю, — отозвалась Гретхен.

— Ты не веришь? А почему?

— Я все думала, идя сюда, — ответила Гретхен торжественно и убедительно. — Все эти болезни у нас не спроста. Их наслал тот человек, который хочет погубить обеих нас. Эти болезни длятся, сколько он пожелает, и только он один и может их вылечить.

Христина вздрогнула.

— Ты говоришь про Самуила?

— Да, — сказала Гретхен. — Смотрите-ка, смотрите!

И она указала на Вильгельма. Личико его опять начало судорожно подергиваться, а дыхание вырывалось со свистом. Кожа стала шероховатой, сухой, все тело пылало, как в огне, он весь корчился.

— Травы скорее! Гретхен, подай сюда свои травы! — металась в отчаянии Христина.

Гретхен с каким-то сомнением покачала головой. Но чтобы успокоить несчастную мать, она приложила травы к шейке ребенка и на грудку.

— Ну посмотрим, что будет, — говорила она. — Только я повторяю вам, что никакие травы тут не помогут.

Христина подождала некоторое время, наблюдая действие трав на ребенка. Она сама дрожала, как в лихорадке, и едва переводила дух.

Но зловещие симптомы не прекращались.

— Ведь я предупреждала вас, — опять заговорила Гретхен, — что здесь только один человек и может спасти вашего ребенка.

— Ты права! — воскликнула Христина, очевидно уже решившись на что-то.

И она выбежала в смежную залу.

Глава шестьдесят первая Круп

Гретхен, не зная в чем дело, машинально побежала за Христиной. Она увидела, что Христина нажала пальцем какую-то кнопку на выступе деревянной рамы панно.

— Что вы делаете, сударыня?

— Зову его.

— Кого?

— Да того, кто может спасти мне ребенка.

— Вы зовете Самуила Гельба? — пробормотала Гретхен.

— Ну так что же! Неужели ты думаешь, что я дам умереть ребенку?

— Зовете его! Так ведь он не доктор, а палач, сударыня, вы взываете к демону!

— Что же мне делать! Я взывала к богу, он не помог. Ах, у меня нет теперь никакого страха, кроме страха за жизнь ребенка. Если он умрет, тогда и мне незачем жить. О, боже мой! Пожалуй, его еще и дома нет? Жизнь свою готова отдать за то, чтобы он пришел сейчас!

И она опять нажала кнопку.

— Теперь он должен услышать звонок, — сказала она, — И, наверное, придет. Пойду к Вильгельму. Она вернулась с Гретхен к ребенку.

— Который час? — спросила она у кормилицы. — Уже, вероятно, прошло два часа с тех пор, как уехали за доктором.

— Увы, сударыня! — отвечала кормилица. — Еще не прошло и полчаса.

А ребенок все метался.

Христина опять сбегала в залу, позвонила и вернулась к колыбели.

Каждая минута казалась ей вечностью. Она не могла усидеть на месте. Кровь стучала у нее в висках. Она то становилась на колени у колыбели, то вскакивала и принималась ходить по комнате. Она тряслась, как в лихорадке, ее волосы растрепались, взгляд стал какой-то сумрачный, при каждом шорохе она вздрагивала, думая, что это идет Самуил.

— Неужели он не придет, и ребенку придется умереть? — говорила она с раздражением.

Она снова прошла в залу и собиралась нажать кнопку еще раз, как вдруг панно быстро открылось.

Явился Самуил.

В другое время один вид его привел бы Христину в испуг. Губы его были сжаты, взор неподвижен, он был сосредоточен, бледен, холоден, на его лице лежал отпечаток какой-то неумолимой решимости. Казалось, в нем замерли все человеческие чувства. Рассудок, сердце — все уступило место воле, и эта воля была суровая, непреклонная, железная, роковая, страшная, смертельная.

Но Христина даже и не взглянула на него. Она прямо бросилась ему в ноги.