Мэри Стюарт - День гнева

Он быстро выпил, съел кусок хлеба, запив его глотком вина.

— А теперь поскорей. Что случилось? Что еще ты слышала?

Беда, грозившая Гахерису, развязала ей язык, и девушка с готовностью сказала:

— После того, как ты вчера поднялся наверх, они все еще говорили. Я уже легла. Я заснула, а потом, когда мой господин не пришел ко мне на ложе, я проснулась и услышала…

— Что?

— Он говорил об этом Ламораке, которого ждут в Каэр Морд. Мой господин был полон радости, поскольку поклялся убить его, а теперь вот и брат его приехал, в самый подходящий момент, чтобы отправиться с ним вместе. Он сказал — мой господин сказал, — что это все промысел богини, что это она привела к нему брата, чтобы помочь отомстить за смерть матери. Он поклялся на крови матери…

Тут она запнулась и умолкла.

— Да? А он сказал, кто пролил кровь его матери?

— Ну как же, тот самый дурной рыцарь. Разве это не так, милорд?

— Продолжай.

— И потому он был вне себя от радости, и они собирались уехать немедля, ни слова тебе не сказав. Они вообще вчера не ложились. Они думали, я сплю, и вышли они очень тихо. Я… я не посмела дать им знать, что слышала их речи, мне было страшно, и потому я солгала тебе, милорд. Мой господин говорил так… — она сглотнула, — словно он лишился рассудка.

— Так оно и есть, — отозвался Мордред, — ладно. Именно этого я и боялся. А теперь скажи мне, каким путем они поехали. — Когда она снова замялась, нетерпеливо прибавил: — Это невинный человек, Бригита. Если твой господин Гахерис убьет его, ему придется держать ответ перед Верховным королем Артуром. Да ну же, не плачь, девочка. Корабль, возможно, еще не пристал, и Ламорак еще не выехал в Каэр Морд. Если ты скажешь мне, каким путем они поехали, мне, возможно, удастся догнать их до того, как случится беда. Лошадь у меня отдохнувшая, а у Агравейна — усталая.

С жалостью, которая примешивалась к отчаянной спешке, он подумал, что бы ни случилось, девушка скорее всего в последний раз видела своего любовника, но тут уж он ничего не мог поделать. Она — лишь еще одна в перечне невинных жертв, что унесла с собой своей жизнью и смертью Моргауза.

Налив немного вина, Мордред втолкнул чашу девушке в руку.

— Вот, выпей. От этого тебе станет лучше. А теперь быстро. Какая дорога ведет к Каэр Морд?

Даже это скромное проявление доброты как будто повергло ее в смятенье. Она выпила, глотая слезы.

— Я не знаю наверняка, милорд. Но если ты поедешь в селенье — вон той дорогой, — а оттуда к реке, там будет кузня и кузнец тебе все расскажет. Он знает все пути. — Тут она вновь начала всхлипывать: — Он ведь не вернется больше, правда? Его убьют или же он оставит меня и уедет на юг к великому двору, а у меня нет ничего, и как мне воспитывать его дитя? Чем мне кормить его дитя?

Мордред выложил на стол три золотые монеты.

— На время тебе этого хватит. А что до ребенка… — Он помялся, но не добавил: “Лучше бы тебе его утопить, когда он родится”.

Это едва ли послужило бы ей утешеньем. А потому он просто простился с ней и вышел во двор, где уже вовсю разгорался новый хмурый день.

К тому времени, когда он достиг поселка, небо совсем побелело, и в домах уже зажигались огни и поднимались для дневных трудов жители. Двери таверны были заперты, но шагах в ста от нее, там, где дорога пересекала неглубокий ручей, в кузне горел свет и сам кузнец, позевывая, потягивался у двери с чашей эля в руке.

— Дорога на Каэр Морд? Ну как же, хозяин, эта самая она и есть. Поезжай до бог-камня, а потом сверни на большой восточный тракт к морю.

— Ты не слышал, не проезжали тут ночью всадники?

— Нет, хозяин. Если я сплю, то сплю крепко, — отозвался кузнец.

— А этот каменный бог, он далеко?

Взглядом знатока кузнец окинул лошадь Мордреда.

— Неплохая у тебя лошадка, хозяин, но, сдается, ты проделал немалый путь. Да? Так я и думал. Ну что ж, если ты не слишком будешь гнать ее, то к закату, может, и выедешь. А от камня не более получаса до моря. Дорога эта хорошая. Не бойся, ты еще затемно доберешься в Каэр Морд, и никакие невзгоды тебя в пути не застанут.

— Вот в этом я сомневаюсь, — возразил Мордред и дал шпоры лошади, оставив кузнеца удивленно глядеть ему вслед.

9

Для Мордреда, выходца с Оркнейских островов, вид бог-камня, одиноко стоявшего посреди пустоши, — вполне обычное зрелище. И все же этот был не совсем привычным. Это был высокий стоячий камень, одиноко торчавший в самом сердце болот. Его собратьев, что стояли поодиночке или в круге камней, он не раз проезжал на оркнейских пустошах; но те камни были тонко нарезанные и очень высокие, с зубцами или щербинами — в зависимости от того, как отломились они от отца-утеса. А здесь — массивный и толстый серый базальт был обтесан в виде сужающейся к вершине колонны. У подножия его покоилась плоская плита-алтарь; черневшее на ней пятно вполне могло быть засохшей кровью.

Он достиг камня на закате, когда солнце, низкое и красное, уже золотило косыми лучами черный вереск. Тронув коленями усталую лошадь, он заставил ее подойти к самому камню. У подножия камня путь раздваивался, и Мордред повернул на юго-восток. По бледному небу с бешено несшимися по нему облаками и привкусу соли в воздухе он распознал, что море неподалеку. Впереди на краю вересковой пустоши вставал густой и черный лес.

Вскоре он уже въехал под сень деревьев, и копыта его лошади глухо ударялись о толстый ковер опавшей листвы и сосновых иголок. Мордред пустил лошадь шагом. Он и сам устал, и лошадь, послушно бежавшая ходкой рысью весь день, едва переставляла ноги. И все же двигались они быстро, и оставалась надежда, что он поспеет вовремя.

У него за спиной нагроможденья облаков приглушили краски заката. С приближением вечера поднялся ветер. Шелестели листьями, вздыхали деревья. Ранее, чем ожидал Мордред, лес начал редеть, и за кронами показалось светлое небо.

Там была прогалина. Возможно, это и есть просека, по которой идет тракт?

Ответ он получил почти немедленно. Вероятно, были и иные звуки — топот копыт и лязг металла, — но ветер относил их в сторону, а шелест листвы заглушал их совсем. Но теперь откуда-то впереди послышался крик. Не предостереженья, страха или гнева, а крик радости, столь буйной, что звучал он почти безумно. Лошадь навострила уши, потом вновь прижала их, и глаза у нее закатились, открывая белки. Мордред дал ей шпоры, и его усталая кобыла перешла на тяжелую рысь.

Во тьме леса он потерял узкую тропку. Вскоре лошадь уже напролом ломилась через подлесок. Жимолость обвивала заросли бузины и орешника, а усиженные мухами папоротники доставали лошади почти до брюха. Рысь замедлилась, сменилась шагом, поскольку продираться приходилось с трудом; наконец Мордред резко натянул поводья.