Александр Дюма - Изабелла Баварская

При виде этого зрелища солдат еще больше посуровел, брови его нахмурились и сошлись в одну линию: он протянул левую руку к Лувру и сквозь сжатые зубы чуть слышно произнес, обращаясь к своему молодому спутнику:

— Вот ваш город, ваше высочество, узнаете ли вы его?..

Лицо молодого человека приняло меланхолическое выражение: минутой раньше вы и не сказали бы, что оно может быть таким. Он устремил свой взгляд на солдата и некоторое время молча смотрел на него. Затем он сказал:

— Мой славный Танги, я не раз глядел на него в этот час из окна дворца Сен-Поль, как сейчас смотрю с этой площадки. Мне случалось видеть его спокойным, но никогда — счастливым.

Танги вздрогнул: он не ожидал от молодого дофина такого ответа. Он думал, что спрашивает ребенка, а ему отвечал зрелый мужчина.

— Я прошу прощения у вашего высочества, — сказал Дюшатель, — но, по-моему, до сего дня ваше высочество были заняты только развлечениями, а не заботами Франции.

— Отец мой, — с тех пор как Дюшатель спас дофина от бургундцев, дофин называл его так, — ваш упрек справедлив лишь наполовину: пока у престола были два моих брата, которые сейчас стоят у престола Господа Бога, я предавался — и тут вы правы — всевозможным безрассудствам, веселью, но как только Бог призвал их к себе — что было столь же ужасно, сколь неожиданно, — я забыл о развлечениях и помышляю лишь об одном: в случае смерти моего горячо любимого батюшки — да продлит Бог его жизнь! — у прекрасной Франции будет лишь один властитель — я.

— Стало быть, мой молодой лев, — с явной радостью промолвил Танги, — вы намерены защитить ее, чего бы вам это ни стоило, от Генриха Английского и Жана Бургундского?

— От каждого в отдельности или от обоих вместе, как им будет угодно.

— О ваше высочество, Бог внушил вам эти слова, чтобы облегчить душу вашего старого друга. За последние три года я впервые дышу полной грудью. Если б вы знали, какие сомнения терзали меня, когда я видел, что монархии, единственная надежда которой — вы и которой я отдал силу своих рук, свою жизнь и, может быть, даже честь, наносят столь жестокие удары. Если б вы знали, сколько раз я вопрошал себя, не подоспело ли время этой монархии уступить место другой и не бунтуем ли мы против Бога, пытаясь сохранить ее, вместо того чтобы отступиться, ибо — да простит мне Господь, если я богохульствую, — ибо вот уже тридцать лет, как он обращает свой взор на вашу достойную династию лишь для того, чтобы покарать ее, а не облагодетельствовать. И впрямь можно подумать, что династия отмечена роковым знаком, ибо глава ее болен и душой, и телом, — я говорю о его величестве нашем короле; все словно перевернулось с ног на голову: первый вассал короны срезает топором и мечом ветви королевского ствола — я имею в виду изменника Жана, поднявшего руку на благородного герцога Орлеанского, вашего дядю; наконец, невольно начинаешь думать, что всему государству грозит погибель: вдруг умирают странной смертью два благородных молодых человека — два старших брата вашего высочества, сначала один, потом другой, и если бы я не боялся оскорбить своими словами Бога, я бы сказал, что Он устранился от участия в этом и все отдал вершить людям; а чтобы противостоять войне с иноземцами, гражданской войне, народным бунтам, Провидение посылает слабого молодого человека — вас, ваше высочество, простите мне мои сомнения, ведь судьба столько раз пытала мое сердце.

Дофин бросился ему на шею:

— Танги, сомневаться дозволительно тому, кто, как ты, сначала действует, а потом сомневается, кто, как ты, полагает, будто Бог в своем гневе поразил династию до последнего колена, и кто, как ты, отводит гнев Бога от последнего отпрыска этой династии.

— Я не колебался ни минуты, мой молодой повелитель: когда увидел, что бургундцы вошли в город, я тотчас бросился к вам, как мать к ребенку, да и кто, кроме меня, мог вас спасти, несчастный юноша? Не король же, ваш отец; а королева так далеко, что не смогла бы этого сделать, а если б и смогла, то, да простит ее Бог, возможно, не захотела бы. Вы же, ваше высочество, будь вы вольны распоряжаться собой, знай вы все ходы и выходы во дворце Сен-Поль, и даже если б двери были распахнуты настежь, вы бы запутались в перекрестках и улицах вашего города, где так уверенно себя чувствует последний ваш подданный. У вас оставался только я; вдруг я почувствовал, что силы мои удвоились, — значит, Бог не покинул своим покровительством вашу династию. Я схватил вас, ваше высочество, — для моих рук вы были не тяжелее, чем птаха для уносящего ее орла. И впрямь, попадись в этот час мне навстречу вся армия герцога Бургундского во главе с ним самим, я бы отбросил герцога и прорвался сквозь армию, и ни один волос не упал бы ни с вашей, ни с моей головы, — я верил тогда, что Бог с нами. Но теперь, ваше высочество, когда вы в безопасности за неприступными стенами Бастилии; теперь, когда я всякую ночь созерцаю один, стоя на этой площадке, зрелище, на которое мы сейчас смотрим вдвоем; теперь, когда я вижу, что Париж, город королей, — добыча революции, что народ правит, а королевство подчиняется; теперь, когда мои уши устали от этого шума, а глаза — от этих фейерверков, — всякий раз, спускаясь к вам в комнату, где вы, склонивши голову на подушку, спокойно спите — а ведь в вашем государстве идет гражданская война, ваша столица пылает в пожарищах, — я начинаю думать: достоин ли королевства тот, кто так беззаботно, так спокойно спит, в то время как его королевство взбудоражено и залито кровью?

Тень недовольства прошла по лицу дофина:

— Так ты, оказывается, шпионишь за мной?

— Нет, я молюсь за Францию и за вас, ваше высочество.

— А что бы ты сделал, если б в этот вечер я оказался в другом состоянии?

— Я отвел бы ваше высочество в надежное место, я бы бросился один, без доспехов, безоружный, навстречу врагу, окажись он на моем пути, ибо мне ничего другого не оставалось, как умереть, и чем раньше, тем лучше.

— Так вот, Танги, ты бы не один бросился на врага, нас было бы двое, и причем вооруженных; что ты на это скажешь?

— Что Господь наделил вас волей, пусть теперь Он дарует вам силу.

— И ты поддержишь меня?

— Война, которая нам предстоит, ваше высочество, будет долгой и изнурительной: не для меня, — ведь я уже тридцать лет не снимаю доспехов, а для вас — вы все свои пятнадцать лет ходите в бархате. Вам придется сразиться с двумя врагами, имя каждого из которых заставило бы содрогнуться великого короля. Но коли уж вы вытащите шпагу из ножен и вынесете знамя из Сен-Дени, вы не вложите шпагу обратно в ножны и не вернете знамя на место, прежде чем не похороните в земле Франции первого из ваших врагов — Жана Бургундского и не выгоните вон с французской земли другого вашего врага — Генриха Английского. Вам придется многое испытать. Ночи, когда вглядываешься во тьму, холодны, а дни, когда сражаешься с врагом, — смертоносны; такова жизнь солдата, ради нее вам придется отказаться от изнеженной жизни принца. И это не какой-нибудь час турнира — это дни и дни боев, и это не какие-нибудь два-три месяца вылазок и стычек — это годы и годы борьбы, сражений. Подумайте об этом хорошенько, ваше высочество.