Вольф Серно - Странствия хирурга: Миссия пилигрима

— Какая она… ужасная! — содрогнулся Эдуардо. Он снова осенил себя крестным знамением и начал лихорадочно шептать «Ave Maria», потом опомнился и спросил: — Где, э-э… учитель Арнульф? Где она разразится?

— Между Брешиа и Мантуей. Она захлестнет всю Ломбардию, потом двинется на восток, в нашу сторону, дойдет до Падуи и перекинется на Венецию. Весь мир задохнется в ее смрадном дыхании, если ее не остановят такие благочестивые борцы, как я и мои товарищи. Мы бичуем себя, чтобы сия чаша миновала тебя, Эдуардо!

Глаза Арнульфа теперь уже метали молнии, и он снова возопил:

— Мы бичуем себя, чтобы сия чаша миновала тебя, Эдуардо! Есть у тебя, наконец, пища для нас?!

Однако крестьянин все еще колебался.

— Я… я… — пролепетал он и замолк.

— Тогда бичуй себя сам, чтобы чума пощадила тебя и твоих близких! — Арнульф буквально воткнул в его руки палку. — Бей себя сам! Или мне за тебя это сделать?

— Ну, я… я мог бы отдать вам одного поросенка.

— Одного? Трех!

Эдуардо хотел уже что-то ответить, но кем-то произнесенное внятное «Нет!» опередило его. Это был Витус, которому все представление было уже поперек горла. Легко вспрыгнув на козлы возле трясущегося от страха крестьянина, он объявил:

— Одного поросенка будет вполне достаточно. В округе много других крестьян, у которых вы можете просить подаяние.

— Кто ты такой?! — рассвирепел Арнульф.

— Меня зовут Витус из Камподиоса. Но происхождение, как и в вашем случае, не играет никакой роли. Называйте меня просто кирургиком, коим я и являюсь.

— Так знай, кирургик, что подавать бедным — богоугодное дело. Имеющий мало да отдаст мало, имеющий много отдаст много. А, как мы заметили, у Эдуардо много поросят.

— Их всего девять. Требуя трех, вы хотите не менее трети его состояния. Но даже если бы вы довольствовались одним, вы и тогда получили бы с него больше десятины. — Витус замолчал. Ситуация напомнила ему продажу индульгенций, по праву заклейменную в Германии доктором Мартином Лютером. Никто, полагал немецкий реформатор, не имеет права становиться между Богом и людьми, тем более вымогать деньги на постройку собора Святого Петра в Риме. — Так что берите ради Всевышнего одного поросенка и будьте довольны. А уж если вы толкуете о богоугодных делах, то позвольте вам заметить, что бедности всегда сопутствует смирение и не приличествуют дерзкие требования. — Он выбрал маленького поросенка и передал Арнульфу.

Предводитель процессии скорчил гримасу, словно хлебнул уксуса.

— А теперь ступайте с Богом. — Прощальные слова Витуса прозвучали примирительно, поскольку по сути флагелланты были набожные, озабоченные своей миссией люди, стремящиеся принести добро. Эдуардо поспешил подстегнуть быков, и повозка покатилась дальше.

Вскоре Арнульф и его флагелланты исчезли вдали, и крестьянин вздохнул с облегчением.

— Спасибо, кирургик, — поблагодарил он. — Я все еще не в себе. Как вы думаете, она… э-э… ну, вы понимаете… придет к нам опять?

— Трудно сказать. Бывают видения, которые становятся реальностью, а бывают и такие, которые не сбываются. В защиту Арнульфа предположу, что ему и в самом деле приснилось то, о чем он нам рассказывал, и тем не менее надеюсь, что его сновидение не более чем химера. Флагелланты, кстати, безобидные ревнители Господа Бога. Тот, кто занимался историей религии, знает, что они появились в Европе еще anno 1350 во время большого нашествия чумы. Эти люди охотно истязали себя у стен Божьих домов, твердо уверовав, что, если камни обагрятся их кровью, Господь смилуется и задушит эпидемию. Принесло ли какую-нибудь пользу это самобичевание, большой вопрос. Если хочешь услышать мое личное мнение, я считаю, что проникновенная молитва окажет такое же действие, как самоистязание, а быть может, даже большее. Так или иначе, все в руце Божьей. Он определяет ход всех событий в мире и в жизни каждого человека.

Магистр, все еще сидевший вместе с Энано между свиней, подал голос:

— И только что он определил для нас, что там, впереди, появились первые дома Местро. — Он скептически оглядел открывавшийся вид. — Я полагал, эта деревенька будет побольше. Трудно поверить, что там существует рынок. В любом случае, это веха на нашем пути в Падую.

Плетка Эдуардо опустилась на упругие бока быков, чтобы заставить их идти быстрее. Сделал он это, скорее, машинально, потому что из головы у него не шло слово «чума».

— И вы уверены, что молитвы также могут помочь отвести ее? — крестьянин с мольбой посмотрел на Витуса.

— Если Господу будет угодно, наверняка. Кстати, Эдуардо, я давно заметил, что ты избегаешь произносить слово «чума». Почему?

— О, я… — У крестьянина было такое лицо, словно его застукали в кладовой со съестными припасами. — Я… ну, все говорят, если о ней не думать, не упоминать, она и не придет. Произносить это слово ни в коем случае нельзя: это самый верный способ избежать ее.

— И ваш священник говорит вам то же самое?

— Отец Франко? Нет, он считает, мы должны молиться.

— Вот видишь, и я о том же. Не тревожься об этом больше. Там, впереди, у рыночной ограды, можешь нас высадить. И еще раз большое спасибо, что прихватил нас с собой.

— Нет-нет, это я должен благодарить вас, кирургик. Если бы не вы, мне нечего было бы продавать и я не смог бы смотреть жене в глаза. Уж она такая строгая, вы бы только знали!

Витус еще раз похлопал Эдуардо по плечу и спрыгнул с подводы, а вслед за ним — Магистр и Энано. Маленький ученый улыбнулся на прощание:

— Передай своей жене, что у нее прекрасный муж.

Прежде чем до Эдуардо дошел смысл сказанного, трое друзей уже скрылись из виду.

«Локанда Тоцци»[31], захудалый домишко на краю деревни, величавший себя постоялым двором, едва ли заслуживал это название. Однако он был дешевым, и это стало решающим аргументом.

Витус, Магистр и Энано сидели перед домом и ужинали, разложив на трехногом столике всю снедь, которую им удалось приобрести на рынке: ржаной хлеб, сыр и немного оливок. Магистр, всю жизнь слывший гурманом, вознамерился приобрести пару восхитительно благоухавших трюфелей, но Витус решительно воспротивился этому. Грибы были чересчур дороги, как и вино, на котором в качестве альтернативы трюфелям настаивал ученый. Так что им пришлось довольствоваться водой, в которой зато они себе не отказывали.

Последствия обильного питья не заставили себя ждать, и вскоре Витус удалился за дом, чтобы облегчиться в кустах. Занимаясь своим делом, он вдруг услышал доносившееся откуда-то тихое пение. Монотонная и незатейливая мелодия звучала то тише, то громче. В молодом человеке проснулось любопытство, и он отправился в ту сторону, откуда слышалась песня. Ему пришлось продираться через заросли кустарника, постепенно переходившего в рощицу. Пение становилось громче.