Юлия Нестеренко - «Волкодавы» Берии в Чечне. Против Абвера и абреков

— Выходить по одному с поднятыми руками! — командует их начальник. — При малейшем сопротивлении стреляем без предупреждения!

Первым с поднятыми руками выходит Чермоев, за ним все бандиты. Мы с Нестеренко замыкаем шествие, Петров помогает выбраться полуоглушенному пилоту; удар по голове не прошел без последствий — очевидно, у него сотрясение мозга.

— Весело, мы вроде уже в плену, а нас опять берут в плен, — тихо шепчу я Курту. Но на самом деле мне совсем не весело. Что же сейчас будет? На нас угрожающе смотрят дула винтовок и злые глаза стоящих вокруг советских людей.

На всякий случай прячемся за широкой спиной Нестеренко, но чем он может нас защитить — ведь его тоже принимают за фашистского диверсанта! В толпе местных жителей слышны негодующие выкрики, вспоминают недавние жестокие бомбежки, кто-то из мальчишек швыряет в Серегу камнем.

«Главное сейчас не провоцировать их, вести себя как можно спокойнее», — думаю я. Мне приходилось слышать о случаях расправ с немецкими летчиками, сбитыми над Чечней. К чертовой матери, я прекрасно знаю, на что способна такая вот взвинченная ненавистью толпа, пусть Петров скорее объяснит им, в чем дело!

— Я майор госбезопасности! — орет Петров, вырываясь из рук схвативших его красноармейцев. — Срочно сообщите о нас в Грозненский НКВД!

Но ему не верят! Как ни странно, русская речь еще больше распаляет ярость станичников!

— Наверняка бывший белогвардеец, раз так хорошо говорит по-русски, — делает вывод командир чекистов. Он прекрасно знает, что в составе так называемых немецких парашютных десантов, сбрасываемых на Кавказе, более половины обычно составляют предатели из местных жителей.

Петров получает удар прикладом по ребрам, у него перехватывает дыхание, и он замолкает.

За одно я благодарен командиру чекистов — он все же не допускает избиения нас местными жителями: вооруженные красноармейцы оттесняют агрессивную толпу назад, а нас грубыми пинками распихивают по машинам.

Ситуация проясняется только через несколько часов, когда в Моздок приезжает сам Лагодинский. Все русские члены отряда чуть ли не обнимаются с ним, однако по отношению к нам сквозит какая-то настороженность. Всех немцев (то есть нас вместе с ротенфюрером) отделяют от остальных, полковник молчит и только угрюмо посматривает на нашу компанию.

В крепости всю нашу немецкую компанию запирают в уже знакомый нам каменный мешок карцера. Размещаемся в тесноте на бетонном полу, в голове мельтешат мысли одна тревожнее другой. Затянувшееся молчание прерывает Швейффер.

— Ну, что?! Дождались благодарности от чекистов?! Завтра всем вам влепят по красному ордену на левую сторону груди! По кровавому красному ордену из русской винтовки!

— А пошел ты! — взрывается Гюнтер. — Ты кашу заварил, а нам теперь расхлебывать!

Признаться, меня несколько удивило то, что нас оставили вместе: обычно в таких случаях арестованных стараются держать и допрашивать поодиночке. Почему сделали иначе, я узнал только потом — оказывается, подвал прослушивался через отдушины в стенах. Сначала энкавэдэшники всерьез подозревали, что пленные немцы каким-то образом сговорились с ротенфюрером и вместе спланировали побег. Но из наших неприязненных разговоров с нацистом полковник сделал вывод, что мы все же не виноваты. Свою роль сыграли также показания русского пилота о том, что Швейффер заставил нашего Хансена управлять «Хейнкелем» только под угрозой пистолета.

Допросив каждого лично, Лагодинский освобождает нас из подвала, но продолжает держать в комнате, как под домашним арестом.

Рассказывает старшина Нестеренко:

— Поздним вечером в ворота крепости въехал очень колоритный персонаж, сразу напомнивший мне о лихих сынах гор, воспетых в кавказских поэмах Лермонтова. Гордый чеканный профиль с ястребиным носом; коротко подстриженная угольно-черная борода, цепкий взгляд из-под разлета темных бровей; обветшалая, но удивительно ладно сидящая на сухощавом теле черкеска. На фоне небогатой одежды обращал на себя внимание дорогой кинжал в чеканных серебряных ножнах — гордость каждого настоящего джигита, и шапка из белоснежного каракуля — завиток к завитку. Конь был под стать своему всаднику: с грациозной, по-лебединому выгнутой шеей; тонконогий, поджарый; со жгутами мышц, перекатывающихся под выхоленной, блестящей, как антрацит, шкурой. Жеребец нервно подрагивал и злобно косился налитым кровью глазом на вертящуюся под ногами косматую собачонку. Всадник ловко спрыгнул с седла и, отогнав плетью собаку, двинулся в сторону штаба. Навстречу ему уже спешили Чермоев и Лагодинский. Прибывший без всякого подобострастия, с достоинством поздоровался с высоким начальником из НКВД.

— Знаете, кто это? — говорит Лайсат. — В прошлом этот человек был одним из самых известных в Чечне абреков!

Некоторое время чеченка любуется потрясенными лицами своих немецких друзей, затем продолжает рассказ:

— Его зовут Майрсолт, приставка Майр по-вайнахски означает «смелый». Он рано остался сиротой, его взял в свой дом один из богатых братьев, сын его отца от старшей жены. Но мальчишка был в богатой семье не на положении родственника, а скорее на положении раба — выполнял во дворе самую грязную работу, а летом пас огромное стадо овец высоко в горах. Жил в коше — так называется темный сруб, топящийся по-черному. Кроме рваных, грязных вещей, еле прикрывающих худое тело, у юноши ничего не было. Зато он был смел, силен и ловок — укрощал необъезженных жеребцов из табуна; мог в поединке кинжалом убить волка, покусившегося на хозяйских овец; мог удержать за рога могучего горного тура. Он жил в горах и был частью этой дикой природы — безудержный и беспощадный, как сам Кавказ. Так бы и прошла его жизнь на самой границе вечных снегов, под грохот камнепадов и вой волков. Но в горы пришли большевики — ненавидимые вайнахами прусы». Они хотели отобрать овечьи стада и табуны лошадей у богатого брата и раздать их беднякам. Самому Майрсолту при дележе тоже бы досталось несколько овец, так же как остальным нищим аульчанам, — скотину предполагалось раздать по количеству едоков в семье. Но богатый брат встретил урусов выстрелами из ружья, рядом с ним сражался и голодранец Майрсолт, ибо так велит адат — во всем подчиняться воле старшего. И мысли не было у нищего горского юноши, что кажущиеся враждебными урусы защищают интересы кавказской бедноты. Сначала в неравной схватке погибли двое других батраков, затем упал сам богатый брат, изрешеченный пулями большевиков; Майрсолт смог скрыться в лесу и дал обет кровной мести.