Эмма Выгодская - Опасный беглец. Пламя гнева

Кто-то почти бесшумно и ловко, как рысь, взобрался по угловому столбу и прижал нос к жердям переборки.

Это был старик, седой и почти голый.

Эдварда рассматривали, как белую лисицу или как обезьянку редкой породы.

Весь день Эдвард ждал, что за ним придут и памусук откроет палавер. Но никто не приходил.

К вечеру им принесли большую чашку риса с перцем и зелёной приправой. Потом в кампонге зажглись огни. Семьи шумели вокруг костров, резво бегали дети, перекликались воины.

Эдвард видел издали тёмные лица, освещённые огнём. У баттаков были прямые и чёрные, как у всех малайцев, волосы, небольшие широкие носы и свирепые, развёрнутые ноздри. У мужчин, расписанных к бою, красные полосы пересекали лоб и собирались в звёзды вокруг глаз. Люди племени Батта были светлее, стройнее и выше, чем малайцы приморской полосы.

Костры горели до поздней ночи.

Воины уснули у костров, не складывая на землю ни сумпитанов, ни копий.

Эдвард, наконец, уснул, накрывшись плащом. Шакир тоже задремал, уткнувшись лицом в сноп соломы.

Ночь уже серела, когда Шакир вдруг подполз к Эдварду. Шакира трясла лихорадка.

— Ты видишь, туван?.. Погляди, туван, ты видишь?..

Эдвард сел, с трудом пересилив сон, и осмотрелся.

Что это? Ночь или рассвет?.. Небо бледнело над тёмной котловиной, и по краям гор, различимые с трудом, проступали полосы горных террас. Тёмная лавина выползала из седловины между двумя горами, свёртываясь змеёй, заворачивая вниз, соскальзывая с террасы на террасу.

Первый понял Шакир.

— Это войско!.. Солдаты! Туван-бесар!..

Шакир сполз вниз по столбу и увлёк за собой Эдварда:

— Бежим, туван!.. Нас сочтут изменниками.

— Что ты, Шакир! Не может быть, чтобы…

— Молчи, туван!

Шакир потащил Эдварда мимо костров, мимо спящих людей и сонной стражи.

— Они подумают, что это мы вызвали войско… Бежим скорее, туван!

Брызнуло солнце, и тёмная лавина на склоне горы стала отчётливой, понятной: султаны, кивера, сине-зелёные мундиры — конные солдаты.

— Белые!.. Оранг-пути!.. — ужасный крик поднялся по кампонгу.

Эдвард с Шакиром пробежали по брёвнам, доверчиво оставленным с вечера, через глубокий ров, и нашли своих лошадей, стреноженных за оградой.

Шакир разрубил верёвку, связывавшую ноги коней.

— Бежим, туван!

Они поскакали.

Рёв раздался позади. Их увидели с крыши.

— Скорее, туван!

Шакир привстал в стременах; лицо у него потемнело, глаза сузились.

— Обман!.. Мата-нингу!.. — стрелы засвистели мимо; одна пролетела близко, у самого уха Эдварда.

— Мата-нингу!.. Измена!..

Это целились в Шакира. Он обманул, оранг-менанг, обманул братьев-баттаков, завёл к ним белого, а ночью тайными знаками они вызвали всё войско белых.

— Обманул оранг-менанг!.. Продался белым!..

Стрела — длинная, с петушиными перьями, вонзилась в круп Эдвардова коня; конь рванул вбок и задней ногой осел в волчью яму. Конь выбыл из строя.

— Садись на моего, туван!

— А как же ты, Шакир?

— Садись, туван, я не отстану от тебя.

Шакир соскочил, Эдвард сел на его коня.

— Скорее, туван!

Шакир бежал рядом.

— Я не отстану от тебя!.. Я встречу их как надо, гостей от туван-бесара.

Шакир весь вытянулся вперёд; лицо у него застыло; он сжимал в руке короткий крис с волнистым лезвием.

— Я встречу их как надо, туван.

Эдвард летел вперёд. Он скакал прямо на головной отряд голландского войска.

Он уже ясно видел строй коней, отдельных солдат. Кони топтали зелёные всходы риса; вода светлыми фонтанами брызгала из-под копыт.

Впереди скакал офицер, худой, светлоусый.

«Де Рюйт!..» — Эдвард узнал майора.

— Майор!.. — сломавшимся, отчаянным голосом закричал Эдвард. — Остановитесь, майор!..

Де Рюйт, не глядя, скакал наперерез.

— Что вы делаете, майор!..

Де Рюйт только слегка замедлил ход своего коня.

— Приказ резидента! — крикнул де Рюйт.

— Остановите своих людей, майор!..

— Уходите отсюда, менгер Деккер! Вам тут нечего делать.

Де Рюйт скакал мимо. И тут Шакир неуловимой тенью метнулся вперёд, привскочил кверху и, не достав, до сердца, на лету распорол майору левый бок.

— А-а!.. дьявол! — крикнул де Рюйт, хватаясь за бок. Кровь окрасила пальцы майора и тёмную ткань мундира.

— Это тебе за туван-бесара! — крикнул Шакир и тут же упал, подмятый всей лавиной конного войска, спускающегося с горы.

Деревянная ограда кампонга разлетелась в двух-трёх местах от ручных бомб. Кампонг сразу запылал с трёх концов.

— Белые!.. Белые!..

Вой поднялся в хижинах: отряд ворвался внутрь.

Конные рубили наотмашь, вправо и влево, не щадя ни женщин, ни стариков. Огонь летел со стропил, женщины с воем выбегали из хижин, хватали детей. Буйволы метались в дыму, с рёвом проламывали загородки. Мужчины отстреливались с крыш; когда хижина вспыхивала, как факел, — перескакивали на соседнюю и стреляли оттуда.

Солдаты отвечали ружейным огнём. Стрелы тучей ещё летели с крыш, но баттаки уже валились с подожжённых стропил, роняли копья и луки. Недобитых мужчин доставали саблями из обломков их собственных жилищ.

Соппо — дом для собраний и празднеств — солдаты разнесли по брёвнам, медные инструменты гамеланга измяли и раскидали по земле, драгоценные свитки древних рукописей истоптали ногами. Детей и женщин, оставшихся в живых, гнали за ограду. Через час кампонг пылал, как бамбуковый костёр.

Эдвард смотрел со склона холма. В ушах у него шумело, он точно окаменел.

«Ты — изменник!» — сказал он себе.

Вся его жизнь пролетела в эту минуту перед ним от каменных набережных Амстердама, от мальчишеских мечтаний в амстердамской конторе, от первого путешествия в далёкий мир, через годы исканий, до этого дня, когда он стоял здесь, на холме, и смотрел на то, что делали с воинами страны Батта.

«Ты — изменник! — сказал себе Эдвард. — Ты должен был биться на их стороне!»

Он повернул и погнал коня прочь. Горная речка катилась перед ним в лощине по острым камням. Эдвард с размаху бросил коня в переправу, точно шёл в стычку с целым отрядом колониального войска.

«Ты должен был биться на их стороне!»

Он гнал и гнал коня, не видя, что лес уже обступил его со всех сторон. Стволы деревьев качались и клонились, точно настигая его; в ушах звенело.

Он гнал и гнал коня вперёд.

На голландском посту, в лесной луговине, сторожевой солдат остановил неизвестного всадника без шляпы, в европейском плаще. Человек был горяч, красен, не отвечал на вопросы, бормотал что-то непонятное — должно быть, бредил.