Мишель Зевако - Любовь шевалье

Карл IX, который замахнулся, чтобы бросить мяч, в изумлении замер. Телиньи, Генрих Наваррский, Конде и все остальные гугеноты выскочили из зала и помчались на улицу Бетизи.

— О Господи! — наконец проговорил король. — Что вы сказали? Я не ослышался?

— Увы, нет, сир. Такова ужасная правда!

И барон де Пон поведал о несчастье, случившемся возле монашеской обители Сен-Жермен-Л'Озеруа. Карл в гневе отбросил мяч.

— Ну это уж слишком! — вскричал король. — В городе царит настоящий разбой! Господа парижане совсем обнаглели! Но я все-таки король и поступлю, как сочту нужным! Не хватало еще, чтобы средь бела дня на улицах убивали командующих королевскими войсками!

Король поспешил в свои апартаменты и немедленно вызвал к себе господина де Бирага и прево города Парижа. Первым явился прево: в этот момент он как раз находился в Лувре.

— Сударь, — заявил ему Карл, — я приказываю вам схватить убийцу адмирала. Даю вам на это три дня!

— Но Ваше Величество… — пролепетал прево.

— Ступайте, сударь! — заорал король. — Три дня, поняли? Иначе я подумаю, что вы покрываете преступника, и вас будут судить как сообщника!

Испуганный прево ушел. Через час прибыл канцлер де Бираг. Ожидая его, король взволнованно метался по своему кабинету.

— Сударь, — поинтересовался Карл у появившегося канцлера, — какая кара предусмотрена для простолюдинов, носящих оружие?

— Сперва — штраф, размер которого зависит от состояния обвиняемого, а затем — тюремное заключение.

— Так вот, сударь, сегодня я издам новый указ! Пишите!

Канцлер почтительно склонился в ожидании, и король продиктовал ему следующее:

— Горожанин простого звания, замеченный в ношении оружия, будь то аркебуза, шпага, кинжал, пистолет, арбалет, протазан или пика, будет арестован и без суда заключен в темницу на десять лет. Тот, кто попытается тайно укрыть оружие под одеждой, будет передан в руки палача и повешен через двенадцать часов, дабы за это время он успел покаяться в своих грехах и примириться с Господом.

— Ваше Величество, — промолвил де Бираг, — указ будет оглашен сегодня же, но разрешите мне сделать одно замечание?

— Слушаю вас, сударь.

— Указ распространяется на всех горожан?

— Разумеется, на всех — кроме дворян, конечно.

— Прекрасно, сир, но осмелюсь сообщить Вашему Величеству, что уже давно ни один парижанин не покидает дома, не прихватив с собой оружия…

— …Что еще раз подтверждает: им плевать на королевские указы! На что вы намекаете? На то, что нельзя упрятать в тюрьму всех вооруженных горожан? Ничего! Если понадобится, засадим под замок весь Париж! Впрочем, не беспокойтесь, господин канцлер, достаточно наказать несколько человек. Как увидят десяток трупов на виселицах, сразу образумятся. Я больше не задерживаю вас, сударь!

Бираг поклонился и вышел. А Карл повернулся к своим приближенным:

— Господа, я запрещаю вам ссориться с гугенотами. Обнажать шпагу нужно лишь тогда, когда это служит благу короля и Франции, а не тогда, когда ведет к кровавым распрям в государстве. Гугеноты отныне — наши друзья и союзники! Запомните это!

Замолчав, король жестом отослал придворных. Оставшись в одиночестве, Карл упал в кресло и погрузился в размышления.

«Богом клянусь, черт бы побрал того подлеца, который прикончил адмирала! — думал монарх. — Теперь придется отложить поход на Нидерланды… А ведь в этой кампании — мое спасение: все гугеноты уберутся из Парижа на войну… Пусть себе дерутся в Нидерландах, мне тут будет спокойнее. А с войны их вернется гораздо меньше. Но неужели Колиньи — и правда предатель, как твердит мне моя матушка? Ну что ж, поставить его во главе армии и отослать с друзьями подальше от Парижа — отличный способ утихомирить старика. Колиньи бы уехал, за Генрихом Наваррским приглядела бы Марго… она хорошо ко мне относится… Остался бы только Гиз, но уж с ним я бы как-нибудь разобрался. Совсем недурной план, не хуже интриг моей дорогой матушки!..»

Карл IX два часа провел в одиночестве, показывая всем, в какое отчаяние его повергло известие о покушении на Колиньи. Потом король быстро пообедал и распорядился сообщить королеве Екатерине и герцогу Анжуйскому, что желает отправиться вместе с ними в дом адмирала. Королевский экипаж сопровождала рота гвардейцев, которой командовал капитан де Коссен.

По дороге герцог Анжуйский и Екатерина с наигранным оживлением обсуждали чудо, которое произошло в храме Сен-Жермен-Л'Озеруа. Рассказывали, что три дня назад, во вторник, причетник, войдя в собор, обнаружил: сосуд, который он сам накануне наполнил святой водой, полон крови. Да, свершилось чудо! Кровь осторожно перелили в бутылочки и отнесли в собор Парижской Богоматери. Никто не сомневался, что Всевышний выразил свою волю: Он жаждет крови еретиков.

Хмурый Карл помалкивал, но в душе спрашивал себя, не лучше ли ему исполнить Господню волю. Но когда экипаж подкатил к особняку Колиньи, король затряс головой, будто торопясь избавиться от этих жутких мыслей. Он обратился к столпившимся во дворе гугенотам, успокоил их и с радостью услышал возгласы:

— Да здравствует король!

Когда Карл, Екатерина и Генрих Анжуйский вошли в опочивальню, Колиньи уже лежал в постели. Раненый казался слабым и бледным, но приветливо улыбался гостям. Король кинулся к адмиралу и заключил его в объятия, вскричав:

— Надеюсь, ваша драгоценная жизнь уже вне опасности! Клянусь, что негодяй, покушавшийся на вас, в самом скором времени угодит в петлю!

— Ваше Величество, — с поклоном произнес стоявший у кровати адмирала врач Амбруаз Паре, — я готов присягнуть, что через полмесяца господин Колиньи встанет на ноги.

— Сир, — поспешил уверить Карла Колиньи, — я так благодарен вам за заботу и внимание! Именно это возвращает меня к жизни!

— Господин адмирал, — проворковал герцог Анжуйский, — приключившаяся с вами беда буквально потрясла меня!

— Да хранит Всевышний великого военачальника и нашего верного слугу, на которого мы полагаемся всегда и во всем, — промолвила Екатерина, смахивая со щеки слезу.

Толпившиеся в опочивальне дворяне радостно заулыбались. Хотя Амбруаз Паре и просил присутствующих не шуметь, послышались возгласы:

— Да здравствует король! Да здравствует королева! Да здравствует герцог Анжуйский!

Потом приближенные адмирала покинули комнату, и у постели раненого остались лишь августейшие гости, Генрих Беарнский, Телиньи и его жена Луиза, дочь Колиньи. Король провел в доме адмирала около часа, а прощаясь, обещал еще раз посетить Колиньи через день, в воскресенье.

Выйдя на улицу, Карл громким голосом, чтобы слышали все собравшиеся, окликнул капитана своих гвардейцев: