Вооружение Одиссея. Философское путешествие в мир эволюционной антропологии - Юрий Павлович Вяземский

о том, что в царстве знания река Лета не течет, и всякий тезис, обладающий природной плавучестью, почти наверняка выплывет и спасется. А погибнет тот тезис, который, не ощутив своей возрастающей ложности, будет на изреченности своей настаивать, эту изреченность множить и утверждать до окостенения, до полного окаменения и неизбежного отчуждения от вечноживой и текучей мысли.

Ибо нет лжи абсолютной, и всякая ложь – даже сатанинская – не имеет под собой онтологической основы, она феноменальна, а не ноуменальна, реальна, но не бытийственна.

Более того, заблуждения, неудачи, диссонансы в модуляционном движении знания подчас более продуктивны, более проникнуты «ожиданием разрешения», чем аксиоматически исполненные аккорды. «…Успехи мало чему могут научить, – свидетельствует Карл Густав Юнг, – поскольку они главным образом утверждают нас в наших же собственных заблуждениях. Неудачи, напротив, предоставляют необычайно ценный опыт: в них не только открывается путь, приближающий нас к истине, они побуждают нас также к изменению нашей позиции и метода»70.

«Мысль изреченная есть ложь». Точнее было бы сказать: всякая изреченная мысль рано или поздно обнаруживает свою ложность как стадию истины, как степень приближения к ней.

§ 94

Для всего, что течет и меняется, синтез неизбежен. Собственно, подготовка к нему начинается еще тогда, когда оформляются в своей ложной изреченности тезис и антитезис. То с одной, то с другой стороны начинают раздаваться призывы: давайте сядем за стол переговоров, давайте посмотрим, в чем мы друг с другом согласны. Чаще такие миротворческие призывы поступают со стороны тезиса, и, скажем, неоламаркисты выглядят более дипломатичными, чем их противники. Тейяр де Шарден, например, давно предлагает примирить не только ламаркизм с дарвинизмом, но также креационизм с трансформизмом, механицизм с телеологизмом и материализм со спиритуализмом. «Отрицатели», в нашем случае – неодарвинисты, чаще поступают иным образом: без всяких официальных призывов к примирению, отказываясь от любого дипломатического признания, они тем не менее все шире открывают двери для, так сказать, неофициального идейного обмена, допуская к себе сперва чужеземных художников, затем богословов и лишь в последнюю очередь ученых. Так поступает Конрад Лоренц, приглашая в свою научную метафизику «Великих Конструкторов»: дескать, это лишь художественные метафоры, и пусть они некоторое время у меня погостят; хотя чем дольше они гостят в его представлениях, тем меньше напоминают метафоры и тем больше приобретают облик даже не конструкторов, а творцов жизни.

Другой пример: последнее время неодарвинисты влюбились в синергетиков и так с ними подружились, что прямо не разлей вода. Однако, если говорить честно, широко и философски, разве эта их синергетика не представляет собой осторожную, но настойчивую попытку в любом механицизме, даже самом радикальном, усмотреть некую телеологию, зрячую целесообразность слепой случайности?

Тут еще очень далеко до синтеза. Здесь акт явственно монистический: позаимствую у своего оппонента и тем самым укреплю свою научную изреченность. И даже договор о примирении, даже взаимное признание и торжественный обмен дипломатическими представителями – тоже еще не синтез. Нужен, по меньшей мере, раздел сфер влияния, нужно определить «главные зоны»71 двух антитезисов и, скажем, за спиритуалистами признать научное главенство в сфере психики, а за материалистами – в области соматики; сферой жизненных интересов дарвинистов признать процесс видообразования, а сферой ламаркистов – образование, например, новых типов животных и тем более новых царств жизни. Ведь ясно же, что это совершенно разные явления жизни, вернее, разные уровни и «зоны» всеобщего эволюционного движения. И точно так же и довольно легко, на мой взгляд, можно «развести» трансформизм и креационизм (в Библии, напомню, для этого даже разные глаголы употребляются: соответственно «аса» и «бара»).

Тут только и начнется синтез. А состоится он тогда, когда произойдет диалектический «ауфхейбунг» и не станет более «ни эллина, ни иудея», то есть когда перестанут непримиримо и безысходно противопоставлять материальное духовному; когда ламаркисты и дарвинисты примутся наконец за создание общей теории эволюции, которую нам уже не придется брать в кавычки и которую в одиночку никогда не построят ни дарвинисты, ни ламаркисты. Как считает Тейяр де Шарден, синтез материализма и «спиритуализма» уже начался, «и они скоро будут объединены в рамках своего рода феноменологии или расширенной физики, в которой внутренняя сторона вещей будет принята во внимание в той же мере, как и внешняя сторона мира… иначе невозможно дать связное объяснение всего феномена космоса в целом, к чему должна стремиться наука»72.

Подозреваю, что как только эта «расширенная физика» состоится, почти сразу зародятся возражения, начнут звучать голоса, предлагающие какую-то иную физику, еще более расширенную, или расширенную не так, как расширена эта тезисная физика. И слава Богу, так как в противном случае даже самая совершенная и развитая система знания останется лишь изреченной ложью. Ибо сказано в самом известном, хотя и не академическом руководстве по диалектике жизни и знания: «Истинно, истинно говорю вам: если пшеничное зерно, падши в землю, не умрет, то останется одно; а если умрет, то принесет много плода»73…

Впрочем, полагаю, что «связного объяснения всего феномена космоса в целом» никакая, даже самая расширенная наука никогда не даст. Потому что не ее это дело. Это дело философии, знания, пожалуй, самого ложного в своей систематической изреченности, самого непримиримого к чужим изреченным мыслям и в итоге самого синтетического по отношению ко всему предшествующему знанию.

В следующей главе я попробую объясниться.

Глава восьмая

Каллиопа1

I

§ 95

По сути дела, действительно общей теорией эволюции занимается одна лишь философия, и в этом смысле она самая историческая из областей знания. «Первофилософа», милетского гражданина Фалеса, можно было бы считать и отцом-основателем философского эволюционизма, если бы от Фалеса в письменной памяти человечества остались хоть мало-мальски достоверные остовы его системы. «Животные зарождаются в земле и в жидкости, так как в земле содержится вода, а в воде – пневма…»2. Не кажется ли вам, что, по крайней мере, намек на эволюционное движение жизни мы уже слышим?

Эмпедокл дошел до нас в намного более многочисленных фрагментах. «Сначала из как бы беременной земли там и сям родились отдельные члены, затем они срослись и образовали естество цельного человека, смешанное одновременно с огнем и водой»3. «И все, что срослись между собой таким образом, что смогли выжить, сделались животными и сохранились благодаря взаимному удовлетворению нужд…»4.

Согласен, фантасмагория, какой-то сюрреалистический сон на эволюционную тему. Но и вы согласитесь, что тема уже задана, в «приемную сознания» (по выражению Фрейда) таки проникли эволюционные образы, с которыми становящееся философское сознание уже начало играть. И даже