Александр Дюма - Предсказание

— Значит, знаете?

— Да.

— Тогда расскажите.

— Так вот, на лестнице в Лувре нашли потерянный вами платок.

— Потом?

— В платке была завернута записка, которую вам написала Лану.

— Потом?

— Записку передали госпоже адмиральше.

— Потом?

— Преднамеренно или по неосторожности госпожа адмиральша уронила ее на собрании кружка королевы.

— Потом?

— Ее поднял господин де Жуэнвиль и, думая, что речь идет не о вас, а о ком-то другом, передал ее королеве-матери.

— Потом?

— Последовала злая шутка, разыгранная на глазах у вашего отца и вашего жениха…

— Потом?

— А разве было еще одно «потом»?

— Да.

— Значит, это не все?

— Где находился в это время господин де Конде?

— Не знаю, то ли у себя в особняке, то ли еще где-то приятно проводил время.

— Он не был у себя в особняке, он не предавался приятному времяпровождению.

— Во всяком случае, его не было среди тех, кто оказался подле нас.

— Нет, но он находился в спальне.

— В нашей спальне?

— В нашей спальне.

— Где же? Я его не видел.

— Зато он нас видел! Зато он меня видел!

— И вам об этом сказал?

— Причем не только об этом. Например, о том, что был в меня влюблен.

— О том, что он был в вас влюблен! — покраснев, воскликнул государь.

— О! Об этом-то я знала, поскольку он десятки раз говорил и писал об этом.

Франциск побледнел, и ему показалось, что он умирает.

— И на протяжении шести месяцев, — продолжала мадемуазель де Сент-Андре, — ежедневно, с десяти до двенадцати ночи, он прогуливался под моими окнами.

— А-а! — глухим голосом произнес король, отирая пот со лба. — Тогда другое дело.

— Что ж, государь, стала голова принца де Конце легче?

— Она теперь такая легкая, что, если я не сдержусь, огонь моего гнева снесет ее с плеч!

— А с какой стати вам сдерживаться, государь?

— Шарлотта, это дело весьма серьезное, и единоличных решений я тут принимать не могу.

— Ну да, вам следует попросить разрешения у вашей матери, бедному грудному младенцу, бедному королю на помочах!

Франциск метнул взгляд на ту, что позволила себе дважды его оскорбить, но, встретившись с таким же угрожающим взглядом девушки, отвел глаза в сторону.

Произошло то, что всегда бывает в рукопашной: сталь скрещивается со сталью.

И тот, кто сильнее, обезоруживает того, кто слабее.

А бедный Франциск II был слабее всех на свете.

— Что ж, — проговорил Франциск, — если такое разрешение потребуется, я его спрошу, вот и все.

— Ну, а если королева-мать вам откажет?..

— Если она мне откажет… — произнес юный государь и бросил на любовницу столь несвойственный ему свирепый до предела взгляд.

— Вот именно, если она вам откажет?

На какое-то время воцарилось молчание. Затем, когда пауза окончилась, послышался зубовный скрежет, напоминающий свист ядовитой змеи.

Таков был ответ Франциска II.

— Тогда придется пропустить это мимо ушей.

— Ваше величество и в самом деле так полагает?

— В самом деле, потому что я больше всего желаю смерти господину де Конде.

— И сколько минут потребуется вам на то, чтобы привести в исполнение столь великолепный план отмщения?

— Ах! Такие планы не вызревают за несколько минут, Шарлотта.

— Тогда за сколько часов?

— Часы летят быстро, а спешка не принесет ничего хорошего.

— За сколько дней?

Франциск задумался.

— Мне потребуется месяц, — наконец проговорил он.

— Месяц?

— Да.

— Иными словами, тридцать дней?

— Тридцать дней.

— То есть, тридцать дней и тридцать ночей?

Франциск II уже собрался ответить, но в это время приподнялась портьера и дежурный офицер объявил:

— Ее величество королева-мать!

Король указал любовнице маленькую дверцу, ведущую в альков, соединявшийся с небольшой комнатой, имевшей отдельный выход в коридор.

Девушка в еще меньшей степени, чем ее любовник, была расположена дразнить своим присутствием королеву-мать; она проскользнула в указанном направлении; но прежде чем удалиться, воспользовалась остатком времени, чтобы под конец бросить королю:

— Сдержите свое обещание, государь!

Еще не успокоился воздух, сотрясенный этими словами, как королева-мать во второй раз за этот день переступила порог спальни сына.

. . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . . .

Через четверть часа после казни Анн Дюбура площадь Сен-Жан-ан-Грев, мрачная и пустая, освещенная лишь последними отблесками костра, вновь разгоравшегося время от времени, напоминала гигантское кладбище, и разлетающиеся вокруг искры были похожи на блуждающие огни, в долгие зимние ночи пляшущие над могилами.

Через площадь медленно и молчаливо прошли двое мужчин, дополнявших эту иллюзию: их легко было принять за привидения.

Без сомнения, эти двое специально ждали, когда рассеется толпа, чтобы начать свою ночную прогулку.

— Итак, принц, — спросил один из них, остановившись в десяти шагах от костра и печально скрестив руки на груди, — что вы скажете о происшедшем?

— Не знаю даже, что вам сказать в ответ, мой кузен, — ответил тот, кого назвали принцем, — но зато я знаю, так как повидал множество смертей, постигших человеческие существа, присутствовал при агониях всех видов, десятки раз слышал предсмертные хрипы уходящих из жизни, — так вот, господин адмирал, еще никогда ни смерть храброго противника, ни смерть женщины, ни смерть ребенка не производили на меня такого впечатления, какое я ощутил в тот миг, когда эта душа рассталась с нашей землей.

— А я, сударь, — проговорил адмирал, которого нельзя было заподозрить в отсутствии храбрости, — почувствовал, как меня охватил неописуемый страх; я почувствовал, что стою на месте приговоренного и кровь у меня застывает в жилах. Одним словом, мой кузен, — добавил адмирал, взяв принца за запястье, — я испугался.

— Испугались, господин адмирал? — поразился принц, глядя на Колиньи. — Вы сказали, что испугались, или я ослышался?

— Я сказал именно то, что вы услышали. Да, я испугался, да, по жилам моим прошел ледяной холод, как бы порождая у меня в душе мрачное предчувствие близкого конца. Кузен, я уверен, что тоже умру насильственной смертью.

— Что ж, дайте руку, господин адмирал, ибо и мне предсказали, что я паду от руки убийцы.

Воцарилось молчание.

Оба стояли прямо и неподвижно, по ним пробегали красноватые пятна, — последние отблески угасающего костра.

Принц де Конде, казалось, погрузился в меланхолическое раздумье.