Евгений Шалашов - Десятый самозванец

— Так-то оно так, — согласился Акундинов, думая, а потянет ли его кошелек более просторный, а значит, более дорогой номер. Решив, что нет, сказал: — Видите ли, сейчас я немного стеснен в средствах. Думаю, что когда епископ Бенедетто заплатит мне жалованье, то я смогу позволить себе более дорогой номер.

— Вы служите у епископа Бенедетто Одескальки? — удивилась хозяйка.

— Ну да, — удивился на сей раз Тимофей. — Так он же ко мне уже несколько раз заходил…

— Такой вот высокий и приятный молодой человек в сутане? — всплеснула руками Паула. — Мама миа! Что же это я его и не узнала!

Продолжая причитать, хозяйка заявила:

— Синьор Джованни, я предоставлю вам такой номер, чтобы не было стыдно принять его преосвященство, а платить вы будете столько же, сколько за прежний!

— Почему? — с еще большим изумлением поинтересовался Акундинов.

— Епископ Бенедетто — святой человек, — с придыханием сказала хозяйка. — Он раздает свои деньги бедным. Только, — вздохнула она, — он слишком строг к нам, женщинам. Считает, что нужно запретить женщинам носить глубокие вырезы на платьях…

— Это он зря, — убежденно сказал Тимофей, заглядывая в вырез.

— Ой, синьор, — деланно запротестовала хозяйка, хотя была очень довольна.

Тимоха, поняв все правильно, прильнул к женщине и потерся о ее щеку.

— Синьор, синьор, что вы делаете, — зажеманилась Паула. — Сегодня же пятница. Грех!

— А я этот грех на себя возьму, а потом у синьора Бенедетто отпущение попрошу! — распаляя себя, обнял Тимоха Паулу, увлекая ее за стойку…

— Так а как же гостиница? — слабо пискнула женщина.

— А черт ли с ней сделается… — успокаивал Тимофей хозяйку, добираясь губами до выреза платья: — Если что — услышим…

— Не поминайте черта, синьор, — вяло сказала синьора и, освобождаясь из объятий, потянула его в сторону маленькой дверцы за стойкой: — Лучше сюда…

Там был крошечный чуланчик. Судя по свернутому матрацу, предназначался он для сторожа. Развернуть этот матрац и бросить его на пол, а потом уложить на него Паулу было минутным делом…

Поздним вечером, когда весь народ уже спал, в номере гостиницы сидели два старых друга и неторопливо пили вино из огромной бутыли. Стол был завален снедью — сыром, кусками мяса и рыбы, фруктами. Тимофей, который сумел вырваться из цепких объятий синьоры Паулы часа через три, сходить на рынок уже не успел. Правда, расчувствовавшаяся итальянка снабдила его всем необходимым.

— Так что говоришь, у Василия Лупы-то делал? — поинтересовался Тимофей.

— А он меня в профессора определил, — с гордостью сказал Костка.

— Куда это? — удивился Акундинов.

— Так у него же там в Молдавии целая академия есть. Славяно-греко-латинская называется. Там у него занятный народ есть. Из Милана профессор Люберетти математику преподавал. Из Кракова — пан Сморода, так тот то ли астрономию, то ли астрологию вел. Даже из Сорбонны французской историк был, Уго де Кувинье. А я у них стал профессором словесности. И церковнославянский вел, и греческий.

— Ну и ну, — покачал головой Тимоха. — Просветитель Молдавии и Валахии, Васька Волков, едрит его налево!

— Чего ты его так? Нормальный же мужик. Хоть и не из великих князей, а из простых бояр, а господарь что надо!

— Да уж… — хмыкнул Тимофей. — Как вспомню, как он меня в Турцию выпроваживал, так вздрогну.

— Ну а что же ему еще-то оставалось делать? — пожал Костка плечами. — Из Молдавии-то тебя бы быстро в Москву вытащили. Может, он тебе жизнь спасал?

— Жизнь он мне спасал, как же. Саблю вот отобрал, прадедовскую… — с горечью промолвил Тимофей.

— Да ну? — удивился Костка. — Это что же, пан Мехловский прадедом тебе приходится?

— Ну, — немного смутился Тимофей. — Могла бы эта сабля и прадедовской быть… Думаешь, тогда бы не отобрал?

— Ох ты, голова я дырявая! — хлопнул Конюхов себя по лбу. — Забыл ведь! Он же, Лупа-то, тебе кое-что передать велел…

Костка залез под кровать, вытащил оттуда замызганный дорожный мешок, к которому был привязан кривой костыль, обмотанный тряпками. Акундинов, глядя на него, вначале не понял, о чем шла речь, а потом его сердце сжалось от счастья…

— Вот, — горделиво сказал Костка, разматывая тряпье, высвобождая… ту самую саблю дамасской стали, украшенную драгоценными каменьями.

— Костенька, родимый, — залепетал Тимофей, обнимая и друга, и саблю…

— Вишь, не такой и плохой господарь-то оказался. Он ведь сказал мне потом, что саблю-то вернуть хотел. Только в том случае, если ты из Молдовы уберешься. В Османской империи-то христианам с оружием ходить нельзя. А Лупа — вассал султана и клятву в том давал…

— Как уж и уберег-то? — спросил Акундинов, нежно оглаживая оружие.

— Да так, — хмыкнул Конюхов, взяв бутылку и разливая вино по стаканам. — Умные люди подсказали. На костыль-то никто не позарится.

Держа в руках саблю, Тимофей почувствовал себя уверенней.

— Н-ну, да кто мне теперь скажет, что я не сын царя! — приосанился «Джованни Каразейский».

— Во-во, сын царя, — усмехнулся Костка. — А знаешь, что тебя ищут?

— Кто? — насторожился «сын царя».

— Псы гончие из Посольского приказа — Васька Унковский да Петька Протасьев. Из самой Москвы по нашему следу идут. Из Ясс, думаешь, я чего убег? То-то. Теперя везде, где хоть кто-то из русских есть — хоть купцы, хоть посланники, листы розыскные лежат, на Тимошку Акундинова да на Костку Конюхова. Все тебя ловить должны. Ну, — пригорюнился Конюхов, — и меня с тобой за кумпанство… Скоро, глядишь, и в Рим пожалуют.

— Тут меня не возьмут, — самодовольно усмехнулся Тимоха. — Тута у меня свой епископ есть, знакомый. В большой силе.

— Иезуит-то твой?

— Кто иезуит? — обалдел Тимофей. — Бенедетто?

— Он самый. Бенедетто Одескальки, второй секретарь курии. Думаешь, зря я в Риме-то столько дней болтаюсь? Я еще в первый день тебя увидел. Гляжу — мать честная, Тимоша идет, а с ним рядом поп латинский. Хотел было сразу подойти, да побоялся. Народец поспрашивал, а они и ответили, кто такой.

Акундинов опять поразился Конюхову. За три дня в Риме тот сумел узнать больше, чем он сам за три месяца. А ведь Бенедетто, гад, не говорил, что он иезуит… Об этих «ревнителях» католической веры говорили со страхом. А их хитрость и изворотливость вошла в поговорки. Вот те на! А теперь, когда он сам стал католиком, не обернулось бы это боком. Там, глядишь, прицепятся за что-нибудь, а потом… Храни Аллах, да и отправят на Цветочную площадь, где еретиков жгут…

— Не, Бенедетто, он не такой… — неуверенно сказал Тимофей.