Тим Северин - Последний Конунг

Мой спутник вздохнул.

– Как это верно. Слишком многие умы и уши закрыты для восприятия великой и приводящей в трепет тайны. Воистину, правильно сказано, что Христос, распятый на кресте, обращен был лицом на запад. Всякому ясно, что в этом направлении слово Божье распространилось беспрепятственно. Его всемогущая десница указывала на север, каковой должно смягчить святым словом веры, Его же шуйца была направлена в сторону варварских народов юга. Только люди востока прокляты, ибо к ним он повернулся спиной.

– А ты, брат, как ты оказался на берегу в час моей нужды? – спросил я, стараясь отвести разговор от моего прошлого и узнать побольше о моем благочестивом спутнике.

– Меня зовут Мор, меня назвали так в честь помощника основателя общины, давшей нам устав. Я родом из той местности в Бургундии, где община давно уже процветает.

Ответ озадачил меня. Я молчал, надеясь, что он скажет еще что-нибудь, проясняющее его слова.

– А иду я в монастырь Святой Неделимой Троицы, чтобы преподнести настоятелю Иоанну житие, прославляющее его предшественника, праведного господина настоятеля Вильяма. Послал меня автор жития, ибо сам он уже по преклонным годам и плохому здоровью не в состоянии путешествовать.

– Кто же автор жития?

– Мой наставник и друг, Рудольф Глабер. Как и я, он из Бургундии. Долгие годы он трудился, собирая свидетельства и описывая жизнь господина настоятеля Вильяма. А еще он написал пять книг житийных историй о других значительных людях нашего времени. Он и теперь пишет уже шестую книгу, ибо твердо намерен оставить для потомков записки о множестве событий, коими необычно богато время после тысячелетия со дня пришествия Христа, нашего Спасителя.

Я внимательней посмотрел на Мора. На мой взгляд, лет ему было где-то между сорока и пятьюдесятью, маленький, жилистый, с кирпично-красным лицом – либо то загар от долгого пребывания на солнце, либо следствие неумеренного употребления крепких напитков.

– Прости мне мое невежество, брат, – сказал я. – Но ты упомянул об общине. Что это значит?

Мое невежество озадачило его.

– А то, что в монастыре братья подчиняются единой воле, равны в принятии решений, работают и следуют порядку молитв и псалмов, еды и питья.

– Похожи на солдат, – заметил я.

Лицо его просияло – мое слово ему понравилось.

– Вот именно, воины на службе у Христа.

– Хотелось бы мне это увидеть.

– Непременно увидишь! – воскликнул Мор. – Почему бы тебе не отправиться со мной в монастырь Святой Неделимой Троицы? Сей монастырь занимает второе место после моего монастыря в Клюни, славится строгим уставом и благоразумием, матерью добродетелей.

Именно на это предложение я и надеялся, ибо иметь спутником настоящего монаха – великолепное прикрытие. Следующие его слова еще более меня обрадовали.

– А монастырь стоит в Фекане, на землях герцога Вильгельма.

Глава 13

Неделю мы добирались до Фекана пешком или на крестьянских повозках, когда нас предлагали подвезти. На ночлег останавливались у сельских священников, а дважды спали просто под забором, благо было начало лета, и ночи стояли теплые. Всю дорогу я глядел вокруг в оба глаза, пытаясь определить источники, каковые позволят герцогу Вильгельму осуществить вторжение в Англию. Увиденное произвело на меня сильное впечатление. Земля плодородна и хорошо возделана. Пологие склоны пущены под обширные поля пшеницы, и каждую деревню окружают заботливо ухоженные плодовые сады. Обширные пространства заняты лесами, преимущественно дубовыми; то и дело встречаются ватаги людей с пилами и веревками, или слышится стук топоров в лесу, едут повозки, запряженные волами, груженые наструганными бревнами, пиленым брусом, корнями и кривыми ветками огромных деревьев. Среди всего я узнавал и корабельный лес и приметил, что повозки с таким лесом направляются на север, к побережью того, что местные жители называют Рукав – узкий пролив, отделяющей Францию от Англии.

Повстречалось нам и несколько небольших отрядов тяжело вооруженных воинов. Оружие их было хорошо ухожено, и я решил, что это наемники. Слушая их разговоры, когда они проходили мимо, я определял, что есть там люди из Лотарингии, Фландрии и даже из Швабии. И они желают наняться на службу к герцогу Вильгельму. Когда я сказал об этом Мору, тот скривился.

– Они будут здесь, пока их мечи в ножнах. От герцога неизвестно, чего ждать. Он принес мир на эту землю, но ведь не задаром.

Мы поднялись на вершину невысокого холма и начали спускаться в обширную долину. В отдалении виднелся маленький окруженный стенами город, расположенный по обоим берегам реки.

– Однажды я проходил через город, очень похожий на этот, – хмуро сообщил Мор. – Это была пограничная земля, и горожане совершили ошибку, не признав власть герцога. Они заявили о своей верности одному из его соперников, и скоро оказались в осаде. Они полагали, что их стены несокрушимы и усугубили свою ошибку, оскорбив самого герцога. Иные из горожан, кто посмелее, стояли на стенах, насмешничали, кричали, что дочь кожевенника была шлюхой. Герцог усилил осаду, и когда в городе стало нечего есть и делегация жителей пришла просить о милости, он велел отрубить им руки, а потом повесить на виселицах, поставленных в ряд перед главными воротами. Город, конечно, сдался, но даже и тогда герцог не проявил милосердия. Он отдал город своим воинам на разграбление, а потом сжег его. Когда я там проходил, от города остались только пепел и обгоревшие остовы домов.

Герцог Вильгельм Незаконнорожденный, подумал я, одного сапога пара нашему государю Харальду, когда дело идет о безжалостности.

– А городские священники не вмешались, не просили пощадить свою паству? – спросил я.

– Есть Божья милость, а есть милость герцога, – холодно ответил Мор, – и грехи земли вопиют к небесам. Бедствия, которые мы претерпели со дня тысячелетия Воплощения Христа нашего Спасителя, – это знак того, насколько мы сбились с пути праведного.

– Это правда, и в северных краях был голод, – заметил я, думая о горестной судьбе Руны.

– Голод и еще худшие вещи посланы нам в наказание, – мрачно откликнулся Мор. – Мой друг Глабер писал об этом. Три года кряду весны были, как зимы, и было невозможно пахать землю и сеять зерно. Потом урожай погубили наводнения. Столько людей умерло с голоду, что мертвых не поспевали отпевать в церквях – их просто бросали в ямы по двадцать-тридцать человек. В отчаянии мужчины и женщины рыли землю и поедали некую белую суспензию, похожую на гончарную глину, смешав ее со всем, что найдется, с мукой или отрубями – из того и пекли хлеб, но хлеб этот не насыщал. Иные поедали падаль и угощались человечиной. Странники вроде нас становились жертвами разбойников – их убивали, чтобы продать мясо на рынке. Один торговец даже продавал уже приготовленное человеческое мясо. Когда его схватили, он не отрицал своей позорной вины. Его связали и сожгли. Мясо зарыли в землю, но кто-то выкопал его и съел.