Александр Дюма - Шевалье де Сент-Эрмин. Том 1

— Итак, сударыни, — произнес Бонапарт, — сделайте милость, не откажите господину Вестрису в его просьбе, за которую я всей душой.

М-ль де Сурди не были нужны восторженные аплодисменты, но она не могла отказать ни своему учителю, ни первому консулу, и к тому же не в ее правилах было упрямиться.

Ее наряд был как будто создан для этого танца. Белая ткань туники, расшитой осенними листьями, казалась белее от темных волос, увитых веткой винограда с двумя свисавшими на плечи гроздьями.

Свое платье, как всегда белое, г-жа Рекамье дополнила красной кашемировой шалью. Она и придумала этот салонный танец с шалью, который позже был с успехом перенесен из гостиных на театральные подмостки. Этот танец, или, скорее, пантомима, г-жи Рекамье пользовался таким успехом, что молва о нем докатилась и до нас, и мы знаем, что ни одна баядерка, ни одна танцовщица не демонстрировала такую смесь распутства и стыдливости, ибо тонкая, колышущаяся ткань лишь обнажала прелести, которые должна была бы скрывать.

Этот танец, продолжавшийся около четверти часа, завершился под гром аплодисментов, к которым присоединился и первый консул. По знаку Бонапарта публика разразилась криками «браво», и среди этих криков, оторвавшись от земли, подобно самому богу хореографии, воспарил несравненный Вестрис, владевший поэзией движения и позы, чувством и формой танца.

Когда гавот подошел к концу, лакей в парадной ливрее приблизился к г-же де Сурди и прошептал несколько слов.

— Откройте гостиную, — велела хозяйка дома.

Двери сейчас же растворились, и все увидели ярко освещенную комнату, обставленную с поразительным вкусом. За столом с двумя канделябрами сидели два поверенных, а перед ними лежал брачный договор. Казалось, он с нетерпением ждет, когда же ему окажут честь и наконец украсят недостающими подписями. В эту комнату могли войти только десяток-другой человек — те, кто участвовал в подписании договора либо был приглашен присутствовать при его оглашении.

Когда договор читали, в гостиную проскользнул слуга в ливрее. Стараясь быть как можно незаметнее, он приблизился к графу де Сент-Эрмину и тихо сказал:

— С вами хочет немедленно поговорить шевалье де Маален.

— Скажите ему, чтобы подождал в малом кабинете.

— Господин граф, он сказал, что должен увидеть вас немедленно и что, даже если бы вы уже взяли в руки перо, он просил бы вас положить его и увидеться с ним, не подписывая договор… Позвольте, да вот он сам стоит в дверях.

Граф с болью и отчаянием кивнул и вышел вслед за слугой и шевалье.

Мало кто обратил внимание на это происшествие, а те, кто заметил, не придали ему значения.

Бонапарт всегда спешил поскорее закончить начатое, так, например, он всегда стремился покинуть Тюильри, когда находился в его стенах, и вернуться обратно, когда он оказывался за его пределами. Поэтому, как только договор был зачитан, он, даже не поинтересовавшись, кто должен подписывать первым, взял со стола перо и поставил свою подпись. Затем так же порывисто, как четыре года спустя, он вырвал из рук Папы и возложил на голову Жозефины корону, затем Бонапарт вложил в ее руку перо. И Жозефина подписала договор.

Потом перо перешло в руки м-ль де Сурди. Она с невольным беспокойством оглянулась, ища графа де Сент-Эрмина. Не увидев его, Клер почувствовала, как ее охватывает странная тревога, и, чтобы скрыть от окружающих свое волнение, поставила свою подпись. Наступила очередь графа, и теперь все заметили, что его нигде нет. Стали звать его, но никто не ответил.

В гостиной на мгновение воцарилась тишина, все переглядывались в недоумении, как бы спрашивая друг друга, что означает это странное исчезновение, немыслимым образом нарушающее все приличия.

Наконец кто-то осмелился прервать молчание и вспомнил, что во время чтения договора неизвестный молодой человек весьма приятной наружности возник в дверях салона и тихо сказал графу два слова, а тот последовал за ним, скорее как приговоренный на казнь, чем как друг за своим другом.

Но ведь граф мог покинуть гостиную, но не покинуть особняк. Г-жа де Сурди позвала лакея и приказала ему обыскать весь дом. Лакей повиновался, и в течение нескольких минут посреди вздохов и возгласов удивления шестисот человек слышались крики слуг, обыскивавших все этажи. Наконец один из них догадался расспросить кучеров, ожидавших во дворе, и те сказали, что видели, как двое молодых людей, один из которых, несмотря на дождь, вышел из дверей с непокрытой головой, устремились на проезжую часть и быстро сели в экипаж, крикнув: «На почтовую станцию!»

И лошади умчались галопом.

Один из кучеров узнал в молодом человеке с непокрытой головой графа де Сент-Эрмина.

Гости переглядывались в полном изумлении, когда раздался голос:

— Карету и эскорт первого консула!

Все почтительно расступились, пропуская вперед г-на и г-жу Бонапарт, а также жену Луи Бонапарта. Но едва те покинули гостиную, как началось сущее бегство, будто в доме пожар.

Ни Клер, ни г-же де Сурди не хватило смелости кого-то удерживать, и через пятнадцать минут они остались одни. Г-жа де Сурди бросилась к дрожащей и рыдающей дочери.

— Ах, мама, мама, предсказание сбывается, я стала вдовой! — вскричала Клер и без чувств упала в объятия матери.

XXIII

ПОДЖАРИВАТЕЛИ

Объясним же нашим читателям, куда так непостижимо исчез жених м-ль де Сурди. Его отсутствие в момент подписания брачного договора чрезвычайно всех поразило, г-жа де Сурди строила предположения одно невероятнее другого, а ее дочь беспрестанно лила слезы.

Мы знаем, что накануне оглашения указа об упразднении министерства полиции Фуше вызвал к себе шевалье Маалена и договорился с ним об организации банд поджаривателей на западе страны. И сделал это с одной-единственной целью — вернуть себе министерство.

Эти банды не только были сформированы, но и приступили к действиям, и не прошло и двух недель после отъезда шевалье из Парижа, как все узнали о том, что два землевладельца — один из Бюре, другой из Солнейя — подверглись нападению и были «поджарены».

Ужас распространился по всему Морбиану. Пять лет в этих несчастных краях свирепствовала гражданская война, но посреди самых ужасных злодеяний не находилось места подобным зверствам.

Чтобы отыскать в истории след ограблений с применением королевы пыток, пришлось бы вспомнить самые темные времена царствования Людовика XV и религиозные предписания Людовика XIV.

Шайки по десять, пятнадцать, двадцать человек, казалось, вырастали из-под земли, они бродили по ночам как тени, пробирались оврагами, перелезали через изгороди, заставляя каждого, кто их заметил, в ужасе прятаться за деревьями или вжиматься в землю. Они внезапно проникали на ферму или в замок через приоткрытое окно или плохо запертые двери, захватывали врасплох слуг и связывали их по рукам и ногам, затем разжигали огонь посреди кухни и подтаскивали к нему хозяина или хозяйку. Уложив свою жертву на пол, они подносили их ступни к пламени и держали до тех пор, пока боль не заставляла несчастных сказать, где в доме хранятся деньги. Порой негодяи оставляли ограбленных хозяев в живых, но чаще, вырвав признание, они из страха быть узнанными резали, вешали или забивали своих жертв до смерти.