Джон Биггинс - Под стягом Габсбургской империи

Спустя несколько дней качки в Бенгальском заливе — первого случая плохой погоды с начала нашего путешествия — проблемы далекой Австрии казались еще более отдаленными, чем раньше. Почти все пассажиры разошлись по каютам, кроме нескольких опытных мореплавателей, которые остались на палубе, чтобы посмотреть на серые волны, прохладный дождь и частые вспышки молний, пока над нами сгрудились низкие муссонные облака. Связь была ужасной, и до нас дошло лишь несколько сигналов: подтверждение новостей из Сараево и приказ об официальном трауре, затем спустя несколько дней поступило сообщение о возможных дипломатических трудностях с Сербией, и что за каждым сербом на борту следует наблюдать.

Единственным сербом на борту оказался коммивояжер из Кантона. За ним должным образом следили на палубе, и стоило ему немного отойти от морской болезни, пара вооруженных людей с револьверами следовали за ним по пятам с приказом застрелить, если возникнет малейшее подозрение, что тот собирается захватить корабль. Мы прибыли в Пенанг третьего июля, прошли мимо Сингапура и через Малаккский пролив, в Южно-Китайское море. В Гонконге мы оказались двенадцатого июля, а утром шестнадцатого июля, точно по расписанию, вошли через серую утреннюю дымку в мутные желтоватые воды дельты Янцзы. Впереди виднелись Шанхай и его пристань. Наше путешествие окончилось.

Ну, почти. Как только «Горшковски» пришвартовался, мы осмотрели длинные ряды кораблей на реке. Среди них была масса военных: британские, американские, французские, голландские и даже датские. Но мы нигде не видели знакомый угловатый силуэт «Кайзерин Элизабет». Мы с Фихтерле сошли на берег, к конторе Объединенной восточноазиатской телеграфной компании. Мы были уверены, что здесь нас уже ждет телеграмма. «Кайзерин Элизабет» не смогла спуститься по реке в Шанхай, как планировалось, вместо этого она сейчас бункеруется углем в Чифу, на северном берегу Шаньдунского полуострова. Группе Фихтерле, таким образом, предстояло продолжить путь на поезде до Тяньцзиня, а оттуда на каботажном пароходе до Чифу, а там уже присоединиться к экипажу корабля.

Поезд шел до Тяньцзиня тридцать шесть часов, во время которых я быстро привык к плоскому болотистому ландшафту восточного Китая и характерному запаху — смеси вони из сортиров, прогорклого масла и дешевого табака. Сталкиваясь с местными жителями, я также снова ощутил себя словно прозрачным (странное и довольно неприятное чувство) — не полностью невидимым, но будто бы меня здесь нет. Они относились ко мне не враждебно, но постоянно изучали с тревожащим, каким-то научным интересом, словно рассматривали экзотического жука через увеличительное стекло. Хотя большую часть путешествия мы редко сталкивались с китайцами. Железные дороги являлись иностранными концессиями и шли через Поднебесную империю как трубопроводы — длинные полоски чужой земли, управляемые по иностранным законам и находящиеся под охраной иностранных войск.

Еще одним подобным анклавом являлся отель китайской западной железной дороги в Тяньцзине — кусочек Европы в центре пыльной, желтой, продуваемой всеми ветрами равнины к югу от Китайской стены. Припоминаю, что в фойе висела табличка «Собакам и китайцам вход запрещен».

Офицеры остановились там на ночь (матросов разместили в близлежащих немецких казармах), пока ждали парохода в Чифу. В полвосьмого я спустился к ужину, там меня ожидал приятный сюрприз — профессор Регниц, только что прибывший на поезде из Сибири по пути в Йокогаму. Мы не виделись с тех пор, как он навестил меня прошлым летом в больнице, поэтому профессор пригласил меня пообедать. Должен признаться, приглашение оказалось просто манной небесной, потому что в то время я находился в крайне затруднительном положении. Жалование где-то задерживалось, и мне пришлось брать взаймы у казначея «Горшковски». Во время ужина Регниц поведал, что ненавидит морские путешествия, поэтому прибыл сюда через Москву по Транссибирской магистрали. Причиной его поездки было приглашение прочитать серию лекций по административному праву в Токийском университете.

— Оказывается, наши маленькие японские друзья высоко ценят австро-венгерскую систему государственного управления. В этом случае я могу только сделать вывод, что они и вполовину не столь умны, как все утверждают. По правде говоря, этого самого управления у нас больше, чем где бы то ни было. Но почему это должно делать из нас экспертов? Точно так же можно считать покойного эрцгерцога Отто авторитетом в вопросе сифилиса на том основании, что он цеплял его чаще, чем кто-либо из ныне живущих.

Из-за того, что я пообещал держать язык за зубами, я не мог ничего рассказать о своих приключениях с «Черной рукой», но разговор неизбежно коснулся убийства в Сараево, о деталях которого я до сих пор знал очень мало.

— Стрелял сербский студент, — сообщил Регниц, — парень по фамилии Принцип девятнадцати лет. Но чем больше сведений попадает в газеты, тем удивительнее выглядит всё это дело. Австрийская государственная машина, которой так восхищаются японцы, в то утро явно дала маху. Вообще-то в Вене даже поговаривают, что это Потиорека следует пристрелить за то, как он организовал охрану престолонаследника во время визита. Похоже, убийца и его сообщники, по крайней мере пятеро, бродили вокруг целых две недели, рассказывая о своих планах всем подряд, но ни один из полицейских в штатском их не задержал. Тем утром, один из них метнул бомбу в машину наследника и промахнулся. После этого Франц-Фердинанд и герцогиня решили побыстрее покинуть город по другой дороге, но шофер всё неверно понял и свернул не туда, потом попытался развернуться обратно, и прямо перед носом нашего юного друга Принципа, стоящего на обочине с револьвером в кармане. Войск вдоль маршрута не было, лишь жалкая кучка полицейских: в общем, всё было организовано из рук вон плохо, говорят даже, будто наследнику специально позволили отправиться в город, кишащий убийцами, чтобы от него избавиться. Лично я в это не верю, зная, до каких вершин некомпетентности может подняться наша бюрократия. Но могу понять тех, кто чует здесь заговор. Незадолго до того, как я покинул Вену, как раз был скандал, когда сербский представитель в Вене прислал заблаговременное предупреждение, но раз Боснией занимается министерство финансов, то письмо легло на стол слабоумного Полака Билински, и он не соизволил его прочесть, пока не стало слишком поздно.

— По-своему даже забавно, хоть и печально, — заметил я. — Как там в марше? «Вена есть Вена»?

Регниц ненадолго замолчал, уставившись в свою тарелку.

— Хотел бы я тоже счесть это смешным. Помяните мое слово, в воздухе пахнет грозой и серой. Когда я ехал по Сибири, наш поезд останавливался каждые несколько километров, чтобы пропустить эшелоны с войсками — все они ехали на запад. А перед этим, в Берлине, я обедал с друзьями из Рейхстага. Они сказали, что в прошлом месяце Сани Берхтольд и Конрад каждый день разговаривали по телефону с Вильгельмштрассе, требуя от Германии поддержать войну с Сербией.