Мифы и загадки Октября 1917 года - Юрий Васильевич Емельянов

говорят, давай, сундуки пооткрывали, тащат все… внесли мы его, вон в ту комнату, положили, а они сидят здесь вот, кричат, молока давай! хлеба давай!.. А я как помешанная – до молока мне тут, сына последнего ни за что убили» Старуха заплакала, закрывая лицо заскорузлыми, жилистыми руками».

Гуль писал: «В тот день был «великий четверг». В церкви слышалось пение. «Тут служба, а на площади повешенные», – тихо говорит товарищ. «Кто?» «Да сегодня повесили комиссаров пленных».

Корниловцы пленных не брали. Гуль вспоминал бой за станицу Новодмитриевская: «Во главе с Корниловым ворвались в станицу. Сонные большевики, захваченные врасплох, взяты в плен. На другой день на площади строят семь громадных виселиц. На них повесили семь захваченных комиссаров».

Рядовых красноармейцев расстреливали. Гуль писал: «Из-за хат ведут человек 50–60 пестро одетых людей, многие в защитном, без шапок, без поясов, головы и руки у всех опущены. Пленные. Их обгоняет подполковник Нежинцев, скачет к нам, остановился… «Желающие на расправу!» – кричит он. «Что такое? – думаю я. – Расстрел? Неужели?». Да, я понял: расстрел вот этих 50–60 человек с опущенными головами и руками. Я оглянулся на своих офицеров. Вдруг никто не пойдет, пронеслось у меня. Нет, выходят из рядов… Вышло человек пятнадцать. Идут к стоящим кучкой незнакомым людям и щелкают затворами.

Прошла минута. Долетело: пли! Сухой треск выстрелов, крики, стоны. Люди падали друг на друга, а шагов с десяти, плотно вжавшись и расставив ноги, по ним стреляли, торопливо щелкая затворами. Упали все. Смолкли стоны. Смолкли выстрелы. Некоторые расстреливавшие отходили. Некоторые добивали прикладами и штыками еще живых. Вот она, гражданская война: то, что мы шли цепью по полю, веселые и радостные чему-то, – это не «война». Вот она, подлинная гражданская война».

Такое повторилось и после боя за казацкую станицу Выселки: «Впереди взяли пленных. Подпоручик К-ой стоит с винтовкой наперевес – перед ним молодой мальчишка кричит: «Пожалейте! Помилуйте!». «А… твою мать! Куда тебе – в живот, в грудь? Говори…» – бешено-зверски кричит К-ой. «Пожалейте, дяденька!» Ах! Ах! Слышны хриплые звуки, как дрова рубят. Ах! Ах! И в такт с ними подпоручик К-ой ударяет штыком в грудь, в живот стоящего перед ним мальчишку. Стоны… Тело упало. На путях около насыпи валяются убитые, недобитые, стонущие люди…»

«Еще поймали. И опять просят пощады. И опять зверские крики. «Беги… твою мать!». Он не бежит, хватается за винтовку, он знает это «беги». «Беги… а то!». Штык около его тела, инстинктивно отскакивает, бежит, оглядываясь назад, и кричит диким голосом. А по нем трещат выстрелы из десятка винтовок, мимо, мимо, мимо… А он бежит… Крик. Упал, попробовал встать, упал и пополз торопливо как кошка. «Уйдет!» – кричит кто-то, и подпоручик Г-н бежит к нему с насыпи. «Я раненый! Раненый!» – дико кричит ползущий, а Г-н в упор стреляет ему в голову. Из головы что-то летит высоко-высоко во все стороны».

Став свидетелями вопиющих жестокостей, произвола и насилия, творимых «добровольцами», братья Гуль осознали фальшь мифа о «благородных рыцарях, спасающих Русь». Свою повесть Роман Гуль завершил лаконично: «Вскоре мы с братом вышли из армии».

Между тем армия, которую вел Корнилов, столкнулась с упорным сопротивлением красных войск. В руководстве же Добровольческой армии не прекращались разногласия. Деникин вспоминал очередную стычку Алексеева с Корниловым 8 марта. Обострились отношения и с верхами кубанского казачества. Руководитель Кубанского правительства Лука Быч открыто заявлял: «Помогать Добровольческой армии, значит готовить вновь поглощение Кубани Россией». Неустойчивой была и поддержка рядовых кубанских казаков. Деникин признавал: «Казаки то поступали в отряды, то бросали фронт в самую критическую минуту».

Корнилов решил добиться перелома в неудачной кампании, взяв Екатеринодар. 12 апреля (30 марта по старому стилю) 1918 г., когда происходила осада Екатеринодара, у Корнилова состоялось совещание. Деникин вспоминал: «Собрались в тесной комнатке Корнилова: генералы Алексеев, Романовский, Марков, Богаевский, я и кубанский атаман полковник Филимонов. Во время беседы выяснилась печальная картина положения армии. Противник во много раз превосходит нас силами и обладает неистощимыми запасами снарядов и патронов. Наши войска понесли тяжелые потери, в особенности в командном составе. Части перемешаны и до крайности утомлены физически и морально четырехдневным боем. Офицерский полк еще сохранился, Кубанский стрелковый сильно потрепан, из Партизанского осталось не более 300 штыков, еще меньше в Корниловском. Замечается редкое для добровольцев явление – утечка из боевой линии в тыл. Казаки расходятся по своим станицам. Конница, по-видимому, ничего серьезного сделать не может. Снарядов нет, патронов нет. Число раненых в лазарете перевалило за полторы тысячи».

В ответ Корнилов «резко и отчетливо сказал: «Положение действительно тяжелое, и я не вижу другого выхода, как взятие Екатеринодара. Поэтому я решил завтра на рассвете атаковать по всему фронту».

Алексеев предложил отложить штурм города «на послезавтра», и Корнилов неожиданно с ним согласился. Комментируя это решение, Деникин писал: «На мой взгляд, такое половинчатое решение, в сущности лишь прикрытое колебание, не сулило существенных выгод: сомнительный отдых – в боевых цепях, трата последних патронов и возможность контратаки противника».

«Участники совещания разошлись сумрачные. Люди, близкие к Маркову, рассказывали потом, что, вернувшись в свой штаб, генерал сказал: «Наденьте чистое белье, у кого есть. Екатеринодар не возьмем, а если и возьмем, то погибнем».

После совещания Дениикин, сознававший невозможность взять Екатеринодар, сказал Корнилову: «Лавр Георгиевич, почему вы так непреклонны в этом вопросе?». «Нет другого выхода, Антон Иванович. Если не возьмем Екатеринодар, то мне остается пустить пулю в лоб». «Этого вы не можете сделать. Ведь тогда остались бы брошенные тысячи жизней. Отчего же нам не оторваться от Екатеринодара, чтобы действительно отдохнуть, устроиться и скомбинировать новую операцию? Ведь в случае неудачи штурма отступать нам едва ли удастся». «Вы выведете»… Кто-то вошел, и мы никогда не закончили этого разговора». Привел Деникин и разговор Корнилова с штабным офицером Казановичем, который также состоялся после совещания. Настаивая на штурме Екатеринодара, Корнилов сказал: «Конечно, мы все можем при этом погибнуть. Но, по-моему, лучше погибнуть с честью. Отступление теперь тоже равносильно гибели: без снарядов и патронов это будет медленная агония».

Было 8 утра 13 апреля, когда в доме, где находился Деникин, услыхали два взрыва: «Глухой удар в роще, разметались кони, зашевелились люди. Другой совсем рядом – сухой и резкий». В комнату к Деникину вбежал адъютант Корнилова Долинский. Он произнес: «Ваше превосходительство! Генерал Корнилов…» Позже в приказе, подписанном генералом Алексеевым, утверждалось: «Неприятельским снарядом, попавшим в штаб армии, в 7 ч. 30 м. 31 сего марта убит генерал Корнилов».

Очевидцев гибели Корнилова не оказалось. Не было и свидетельств того,