Верой и Правдой - Александр Игоревич Ольшанский

назначенное время Фламанд откашлялся и начал говорить. Его русский язык был по-прежнему безупречен, с лёгким, певучим акцентом.

– Милостивые государи и государыни! – начал он, и его тихий голос, благодаря отличной акустике оранжереи, был слышен каждому. – Мы собрались здесь, чтобы обсудить не колдовство и не ворожбу, но великую и таинственную силу взаимного притяжения и отталкивания, кою древние называли «симпатией» и «антипатией», а нынешние философы начинают изучать как естественное свойство материи.

Он взял в руки магнит и железные опилки, продемонстрировав невидимую силу. Потом зажёг спиртовку и нагрел медный шар, соединённый тонкой трубкой с колбой, окрашенной водой, показывая, как расширяющийся воздух вытесняет жидкость.

– Видите ли, – продолжал Фламанд, расхаживая перед столом, – мир устроен не как набор разрозненных предметов, а как великая сеть, где всё связано со всем. Растение тянется к солнцу – это симпатия. Ржавчина пожирает железо – это антипатия. И подобные связи существуют не только между предметами, но и между идеями, между людьми, между народами. Понимание этих связей и есть высшая цель истинной натурфилософии, которую некоторые по невежеству именуют алхимией.

Он говорил увлекательно, с искренним, почти фанатичным блеском в глазах. Это был не шарлатан, а убеждённый последователь своей идеи. Он рассказывал о влиянии планет на рост металлов в земных недрах, о «мировой душе», пронизывающей всё сущее, о попытках древних египтян и арабских мудрецов постичь эти законы.

– Возьмём, к примеру, золото, – говорил Фламанд, беря в руки небольшой, тусклый слиток. – Оно не просто металл. Это сгусток солнечного света, материализованная гармония. Его стремление к чистоте, его нежелание соединяться с низшими металлами – это не химическое свойство, это… нравственный выбор материи. И потому тот, кто стремится создать золото искусственно, стремится не к богатству, а к постижению той самой божественной гармонии, что управляет миром.

Денис слушал, и его охватывало странное чувство. С одной стороны, он слышал умного, образованного человека, говорящего о вещах, далёких от придворных интриг. С другой – каждое слово об «упорядочивании материи», о «высшей гармонии» ложилось на уже известную ему картину заговора, обретая зловещий двойной смысл. «Нравственный выбор материи» – это ли не оправдание для устранения «нечистого», «низшего» элемента, которым заговорщики, наверное, считали самого Петра и его новую Россию?

Лекция длилась около часа. По окончании часть публики окружила лектора, задавая вопросы. Денис же, дождавшись, когда толпа начнёт редеть, вышел в зимний садик, примыкавший к оранжерее, – аллею, обсаженную подстриженными тисами, сейчас припорошенными снегом. Он надеялся, что Фламанд, возможно, выйдет подышать воздухом. Расчёт оказался верным. Через несколько минут из двери оранжереи показалась одинокая фигура в длинном плаще. Англичанин, не надевая шляпы, медленно шёл по аллее прямо к нему.

Денис не стал прятаться. Он стоял, прислонившись к стволу старой липы, и смотрел на приближающегося учёного. Фламанд, заметив его, не выразил ни малейшего удивления. Он подошёл и остановился в двух шагах.

– Мичман Калмыков, – произнёс он тихо, без всякого смятения в голосе. – Или, прошу прощения, просто обыватель? Я слышал, вы были разжалованы в чине. А теперь, кажется, и вовсе вне закона.

Его тон был не враждебным, а скорее заинтересованным, как если бы он рассматривал редкий минерал.

– Что ж, вы помните меня, – констатировал Денис.

– Разумеется. Человек, которому я доверил когда-то «Девять глаз Ибиса», с кем имел такие доверительные беседы в Архангельске… не мог остаться для меня безликим. Вы были вполне удачным проводником. Инертный, но проводящий материал. Как медь.

– Я был вашей наивной пешкой.

– О, не стоит принижать себя! – Фламанд сделал лёгкий жест рукой. – Вы были важным звеном. Спонтанным, живым элементом в расчёте. И посмотрите, как далеко вы зашли. От цепи тривиальных решений и очевидных поступков – к сложнейшему расследованию. Это доказывает мою теорию: даже малая причина рождает великие следствия. Вы – живое доказательство симпатической связи.

– Вы хотите сказать, что отравление фаворитки и замысел цареубийства – это просто «великие следствия»? – сдержанная ярость зазвучала в голосе Дениса.

Фламанд на мгновение задумался, глядя на покрытые инеем ветви тиса.

– Смерть… это тоже часть природного цикла. Разложение даёт пищу новому росту. Старая, больная древесина должна быть удалена, чтобы не погубить всё дерево. Россия – огромное, дикое дерево. Пётр Алексеевич пытается его обрезать, привить новые ветви. Это болезненный процесс. А некоторые умные люди считают, что дерево лучше срубить и вырастить новое, из здорового семени. Или дать ему сгнить, удобрив почву для иных культур.

– И вы, конечно, считаете себя садовником? – язвительно спросил Денис.

– Я? Нет. Я скорее… исследователь почвы. Я изучаю химический состав, кислотность, потенциал. Другие решают, что на этой почве сажать. Один князь, например, видит здесь сад в староанглийском стиле – упорядоченный, гармоничный, основанный на естественной иерархии. Ваш Пётр – регулярный парк, где всё выстроено по линейке, вопреки естественному рельефу. Кто прав? История рассудит. А мы лишь реагенты в этом великом эксперименте.

Он говорил так спокойно, так отстранённо, что кровь стыла в жилах. Для него всё это – политика, судьбы людей, смерть – было лишь химической реакцией в тигле истории.

– «Дар Феникса» – это тоже реагент? – прямо спросил Денис.

Фламанд посмотрел на него поверх очков, и в его глазах мелькнуло что-то вроде уважения.

– Прямолинейно. Что ж. «Дар Феникса» – это катализатор. Он призван не уничтожить, а ускорить неизбежную трансформацию. Смерть монарха – лишь триггер для процессов, которые и так идут в теле вашего государства. Брожение, гниение, горение… а из праха, как учит мифология, восстаёт новая птица. Более совершенная.

– Вы говорите как безумец.

– Возможно. Но безумцами были все, кто опережал своё время. Джордано Бруно, чей памятник, кстати, есть и в Лондоне… Он тоже горел за свои идеи. Я же ученый иного масштаба. Я лишь предлагаю идеи. Другие воплощают их в действие. Не я.

Он сделал паузу, и его взгляд стал пронзительным.

– Вы пытаетесь остановить химическую реакцию, Калмыков. Это бесполезно. Россия – в тигле.

Ваш влиятельный вельможа – один из реагентов. Вы – другой. Исход реакции пока неизвестен никому. Даже мне. И знаете, что меня интересует больше всего?

– Что?

– Какой след оставит наша реакция… в душе, например, вашего сына. Вот истинная алхимия. Превращение не металлов, а человеческих душ под воздействием исторического огня. В горниле истории.

Денис похолодел. Фламанд знал всё. Но сейчас это не было угрозой в прежнем смысле. Это было философское наблюдение, от которого стало ещё страшнее.