Адъютант Бухарского эмира - Виктор Иванович Носатов

я устрою всем вам праздник», — подумал Темир-бек, пришпоривая своего текинца.

Пока он добирался до белой юрты, большинство гонцов уже прибыли и в ожидании новых приказов и распоряжений уселись на корточках вокруг костра.

Темир-бек поприветствовал сначала отца, потом каждого из джигитов, прибывших издалека. Видя, что Ислам-бек занят, Темир подошел к всезнающим гонцам и между прочим, в разговоре о ценах на ячмень и оружие в долине, начал расспрашивать о разбойнике Кара-Тульки.

— Я видел его в караван-сарае, по дороге в Ташкент. Караван-баши сказал мне по секрету, что вместе с Кара-Тульки в Ташкент едут три женщины. Любопытство привело меня в дальний конец караван-сарая, где вместе с верблюдами расположились женщины. Они были укутаны до самых глаз, и трудно было определить: жены это Кара-Тульки или его наложницы, — постарался блеснуть своей осведомленностью один из гонцов.

— А ты бы попробовал снять с них накидки да разглядеть их хорошенько, может быть, и себе кого присмотрел, — подначил рассказчика один из джигитов. — Что, небось испугался?

Сидящие у костра гонцы весело заржали, словно жеребцы-трехлетки.

«Значит, этот разбойник вместе со своей добычей скоро будет в Ташкенте», — невольно обрадовался Темир. Удовлетворенный услышанным, он, больше не прислушиваясь к разглагольствованиям праздно расположившихся у огня джигитов, направился в юрту Ислам-бека.

Получив из рук Повелителя Локая победные реляции и агентурные сведения, добытые обширной сетью шпионов бухарского эмира, Темир-бек тронулся в обратный путь. В Ташкенте его ждало множество неотложных дел, одно из которых вызывало у него, несмотря на горечь утрат, учащенное сердцебиение и щемящую сладость от предстоящей встречи. А в том, что он свою Юлдыз рано или поздно встретит, Темир ни на мгновение не сомневался.

Глава XXVII. Афганистан. Калаи-Фатуме. Ноябрь, 1924 год

Не привлекая интереса и внимания чиновников двора Его Высочества эмира Бухары, Эдванс за более чем две недели проживания во дворце Калаи-Фатума завел дружбу лишь с афганским садовником, неразговорчивым и хромоногим Мавлави, которого за густую черную бороду дворцовые слуги называли Мавлави Кара.

Еще в первые несколько дней пребывания во дворце Эдванс, которому выделили комнатушку на этаже, где селилась прислуга, выглянув в окно, которое выходило в парк, обратил внимание на копающегося в цветнике человека. Наблюдая за ним, он заметил, что садовник, а это безусловно был он, прихрамывает на левую ногу. Занятый обрезкой кустов роз, он никогда не обращал никакого внимания на то и дело пытающихся завязать с ним разговор то и дело снующих мимо словоохотливых слуг.

«Он явно из молчунов», — подумал Эдванс. Он уважал такую породу людей, потому что сам умел и любил поговорить. Но не только это привлекало его. Эдванс по своему опыту знал, что молчуны — люди наблюдательные и если их чем-то всерьез заинтересовать, то они могут порассказать о многом. Вот почему, когда адъютант эмира Темир-бек представил ему список людей, подпадавших под подозрение, Эдванс, бегло просмотрев его, спросил:

— Кто, по-вашему, хорошо знает вашего садовника?

— Непростой вопрос, — поморщил лоб Темир-бек. — Он мало с кем общается. Управляющий, наверное, — неуверенно предположил он.

— А как мне с ним переговорить?

— Я могу пригласить его к вам в комнату.

— Нет, так не пойдет, — возразил Эдванс. — А чем управляющий занимается в свободное время?

— Али-ходжа, так звать управляющего, любит верховую езду. По утрам он обычно разъезжает на своем текинце по парку.

— А мне вы можете найти достойного коня?

— Могу предложить своего. У меня чистопородный текинец — подарок эмира, — с гордостью сказал Темир-бек. — Я прикажу, чтобы коня оседлали пораньше.

На следующее утро Эдванс, вспомнив бурную молодость, гарцевал на красавце-текинце по парку. Примеряясь к коню, он то пускал его в галоп, то шел рысью, то поднимал на дыбы. За всем этим с интересом наблюдал худощавый, среднего роста человек с белоснежной чалмой на голове, который несколько минут назад, после продолжительной скачки остановил своего коня у ворот парка.

Поравнявшись с наблюдающим за ним конником, Эдванс поприветствовал его:

— Хубасти, джурасти, бахарасти!

— Хубасти, джурасти, бахарасти, — удивленно произнес человек.

— Позвольте представиться, — бросив поводья и приложив руки к груди, сказал Эдванс. — Я здесь проездом из Аравии. Меня зовут Пир-Али-хан. По просьбе эмира я забавляю Его Высочество рассказами о своих путешествиях.

— Очень рад знакомству, уважаемый Пир-Али-хан. Я управляющий этого прекрасного дворца — Али-ходжа.

Бросив поводья конюху, управляющий спрыгнул с коня, следом за ним соскочил с коня и Эдванс.

— Вы, уважаемый, прекрасно держитесь в седле, хотя я знаю, что этот конь никого кроме хозяина не признает.

— Мы, кочевники пустынь, знаем заветное слово, — обаял управляющего своей ослепительной улыбкой Эдванс.

После общепринятых на Востоке вопросов о здоровье и пожелании богатства Эдванс, с интересом разглядывая окрестности парка, как бы ненароком спросил:

— Уважаемый Али-ходжа, с первого дня пребывания во дворце я не перестаю поражаться этим великолепным дворцовым парком. Назовите имя достойнейшего из людей, который сумел создать этот, сравнимый по красоте с раем, оазис среди пустыни?

Явно польщенный похвалой в адрес своего садовника, управляющий с гордостью ответил:

— Вы правы, уважаемый. Мне стоило больших трудов вытребовать этого умельца у дворецкого самого Амануллы-хана. И вот за год из нескольких сохранившихся с лучших времен аллей Мавлави, благодаря упорству и любви к своему делу, сумел создать этот, как вы правильно выразились, оазис.

— Как же вам удалось заполучить такого искусного садовника?

— Это было непросто. Однажды, около года назад, от главного придворного садовника в Кабуле я узнал, что хромой Мавлави, один из лучших его работников, решил жениться и теперь собирает деньги, чтобы заплатить калым родителям невесты. Первое время все шло по плану, он накопил половину требуемого родителями невесты взноса. Но вскоре вышел указ Его Величества Амануллы-хана, да будут долгими годы его праведной жизни, о сокращении придворных расходов. Все это отбрасывало женитьбу садовника года на два. И тогда я предложил Мавлави поработать в Калаи-Фатуме, пообещав платить в два раза больше. Тот сразу же согласился и бухнулся на колени перед дворецким. Не сразу, но его все-таки отпустили.

— И что, вы теперь доплачиваете ему из своих средств? — делано удивился Эдванс.

— Ну что вы, уважаемый, я не такой богатый человек, чтобы платить садовнику из своего кошелька. Ему доплачивают из казны Его Высочества, да хранит его Аллах!

— Если у садовника все так хорошо, то почему он такой угрюмый и нелюдимый?

— Все дело в том, что недавно отец невесты заявил: если Мавлави не соберет нужную сумму через месяц, то он продаст свою дочь другому, более состоятельному жениху.

— Так пусть займет деньги у казначея, — посоветовал Эдванс.

— Вы не