Мишель Зевако - Сын шевалье

Однако кем бы ни был хозяин кабинета — художником, ученым или военным, — это, безусловно, знатный вельможа.

Присмотримся к нему. Быть может, по внешности удастся определить его социальное положение?

Он еще совсем молод — чуть больше двадцати лет. Бледное лицо, лихо подкрученные небольшие усики, маленькая остроконечная бородка, холодный, необыкновенно проницательный, жесткий, властный взгляд.

Молодой человек прохаживается по кабинету, заложив руки за спину и вскинув голову с очень широким лбом. В повадке его есть что-то от хищной кошки, а в манере закидывать голову чувствуется гордыня: безграничная гордыня прирожденного повелителя. На нем с несравненным изяществом сидит роскошный фиолетовый костюм из шелка, бархата и бесценных кружев. Следуя недавно установившейся моде, он носит сапоги с раструбами из мягкой кожи, и при каждом его шаге по сверкающему паркету звенят золотые шпоры. На боку у него висит рапира — нет, не игрушечная шпажонка для парадов, а надежный прочный клинок для боя.

Он, безусловно, красив, но есть что-то внушающее тревогу в этой физиономии: она вызывает скорее страх, нежели симпатию.

Его имя? Арман дю Плесси де Ришелье. Полтора года назад он стал епископом Люсона. Это означает, что сейчас ему двадцать три года.

Входит слуга и что-то тихо говорит своему господину. В глазах Ришелье вспыхивает пламя, но тут же меркнет. Поспешно, с радостью, которую не пытается скрыть, он приказывает:

— Впустить.

И немедленно придает лицу своему непроницаемое выражение.

Появляется монах-капуцин и со смирением кланяется епископу, почтительно бормоча:

— Монсеньор!

Этот монах был некогда офицером: тогда его звали Франсуа ле Клерк дю Трамбле, и он особо отличился во время осады Амьена, храбро защищая город против императорских войск. Он был и придворным: под именем барона де Маффлье сверкнул, словно метеор, чтобы затем похоронить себя заживо в одном из монастырей Орлеана. Теперь гордый и элегантный барон носит имя отца Жозефа: он младший приор парижского монастыря капуцинов и, конечно, станет приором, а, возможно, и генералом своего ордена.

Пока слуга, проводивший отца Жозефа в кабинет, не вышел, поведение обоих священнослужителей оставалось неизменным: почтительное и смиренное у монаха, любезное, но несколько высокомерное — у молодого прелата, в чем нет ничего удивительного, поскольку в церковной иерархии последний занимает несравненно более высокое место.

Едва за слугой закрывается дверь, как все разительно меняется.

Куда девалась надменная властность Ришелье, столь заметная, когда он в одиночестве расхаживал по своему кабинету? Лицо его преобразилось, став мягким, веселым, открытым и очень юным. В манерах появилась предупредительная вкрадчивость, проникнутая почтением. Правда, повадка хищника все же сохранилась. За ласковым движением руки, так сказать, ощущается лапа с острыми когтями, готовая ухватить и разорвать добычу. Губы улыбаются, но в белых зубах угадывается подобие клыков, способных вонзиться в трепещущую плоть жертвы.

Монах же, застывший перед свидетелем в униженном поклоне, теперь выпрямился. Нет, он не собирался командовать или подавлять — но от прежнего почтения подчиненного не осталось и следа. Он ведет себя с епископом как с ровней. Это дворянин, пришедший с визитом к другому дворянину. В жестах же его и в тоне чувствуется та самоуверенная благожелательность, которую дают превосходство в летах и в опыте. В какой-то мере это напоминает отношение учителя к ученику.

И при взгляде на Ришелье это впечатление получает подтверждение: похоже, эти двое действительно учитель и ученик.

Обменявшись принятыми вежливыми фразами, неизбежными при встрече, капуцин сел в кресло, которое Ришелье пододвинул ему собственноручно, и осведомился:

— Надеюсь, здесь нет нескромных ушей и нас никто не подслушает?

— Минуту, — сказал Ришелье.

Выйдя из кабинета в прихожую, он запер дверь и вернулся к отцу Жозефу со словами:

— Теперь никто не подойдет к кабинету.

Отец Жозеф, одобрительно кивнув, взглянул в улыбающееся лицо епископа своими серыми глазами.

— Вы ведь знаете, — сказал он без всяких предисловий, — что королю недолго осталось жить.

Улыбка застыла на губах Ришелье.

— Да, — произнес он глухо, — ходят такие слухи… И король их не пресекает, напротив: кажется, он сам больше всех убежден, что конец его близок. Однако он полон сил и здоровья, так что я не могу понять…

— Он приговорен, — резко прервал его монах. — Спасти его не может никто!

Ришелье вздрогнул. Заметив это, монах улыбнулся с еле заметным презрением.

— Итак, — произнес он очень спокойно, — весьма скоро, предположим, через несколько месяцев, Мария Медичи станет регентшей королевства. Те, что окружают ее в данный момент, те, что успеют завоевать ее благосклонность до кончины короля, безусловно, приобретут самое блестящее положение при дворе. Задумывались ли вы, к примеру, какое великолепное поле деятельности открывается перед этим итальянским интриганом Кончини? Обратили ли внимание, как увиваются за ним уже теперь все, кто жаждет почестей и богатства? В самое ближайшее время от него будет зависеть очень многое.

Ришелье сделал неопределенный жест, ожидая, чтобы монах высказал свою мысль до конца.

— Как могло случиться, Ришелье, — медленно заговорил отец Жозеф, — что вы до сих пор не предприняли никаких шагов, дабы войти в круг приближенных королевы-матери?

Молодой епископ вздрогнул еще раз. Монах сказал — «королева-мать», как если бы короля уже не существовало. Быстро овладев собой, он возразил не без горечи:

— Разумеется, я об этом думал! Но я слишком незначительная персона, чтобы на меня могла обратить внимание королева! Ведь я еще так молод! Подумайте, мне всего двадцать пять лет!

Он сознательно прибавил себе два года, и на губах монаха появилась лукавая улыбка. Епископ же продолжал, яростно передернув плечами:

— Как будто только у старцев могут явиться мысли о величии… как будто молодость лишена честолюбивых устремлений!

Внезапно успокоившись, он промолвил устало:

— Кончини? Да, с его помощью можно было бы приблизиться к королеве. Но для этого надо и ему оказать какую-нибудь значительную услугу… однако до сих пор случай мне не представился.

— Скажите, — безмятежно осведомился монах, — какое положение хотелось бы вам занять при королеве? О чем вы мечтаете в данную минуту?

Глаза Ришелье вспыхнули.

— О! — воскликнул он пылко. — Если бы я стал духовником королевы! Все остальное пришло бы само собой!

Отец Жозеф склонился к нему, пристально глядя в лицо.