Иван Кошкин - Илья Муромец.

— Вон, — устало указал богатырь и невпопад добавил: — Потаню убили.

— Как? — выдохнул Илья.

— На соступе вперед вырвался. — Дюк вложил в ножны иззубренный меч. — Печенеги стрелы пустили и коня под ним убили. Он еще сколько-то пешим рубился, да смяли. Это не все — Соловей тоже голову сложил на ладьях, у нас на глазах. Славно бился — славно погиб.

Илья снял с головы шлем, подставляя разгоряченное лицо ветру, посмотрел в небо, затем глубоко вздохнул, перекрестился.

— Упокой их Господи. Собери людей — не время горевать, и верни Сбыслава, не зарвался бы.

Дюк кивнул и тронул коня, затем вдруг повернулся:

— А у вас-то как?

— Отбили и гнали потом еще, многих порубили, — ответил Илья. — Гореслав погиб — впереди полков бился.

Дюк махнул рукой и направил коня за киевлянами. Илья проехал немного вперед, туда, где тесным кольцом стояли спешившиеся воины. Спрыгнув с Бурка, богатырь осторожно раздвинул бояр, что смотрели куда-то вниз. На разостланном плаще лежал дородный старый воин в цареградской броне, он тяжело дышал, с каждым вздохом на губах пузырилась алая пена. В головах у раненого сидел Владимир, услышав шаги, он посмотрел вверх и слабо кивнул:

— Вот... От копья меня закрыл, я и не заметил.

Броня на груди у умирающего была разбита, одного взгляда Илье хватило, чтобы понять: хоть наконечник и вынули, воину осталось немного. Лицо боярина казалось знакомым, Муромец наклонился и вдруг узнал:

— Вышата!

Старый кособрюхий дурак, чванливый перед воинами, лебезящий перед князем, сегодня он лежал здесь, и жизнь вытекала из груди с каждым мгновением. Илья наклонился над боярином, и тот вдруг открыл глаза. Вышата тоже узнал богатыря, ухватил слабеющей рукой за рукав, окровавленные губы шевелились. Илья нагнулся еще ниже, чтобы услышать последние слова умирающего:

— Не одним тобой... земля сто... ит... Мужик... Деревенщина... Кня... князя нам... сбереги...

Рука упала на плащ, Владимир перекрестился:

— Отошел.

Илья осторожно закрыл глаза мертвому, затем посмотрел в глаза Владимиру:

— Княже, боле на соступ не лезь! — Он ждал, что Владимир вспылит, но тот молчал. — Что нам толку, если печенегов отобьем, а земля без головы останется? Мечей у тебя достанет, твое дело сзади полки управлять!

Князь медленно кивнул, соглашаясь с Первым Богатырем, затем спросил:

— Вы-то как, отбили?

— Отбили, княже.

Оба поднялись, и в этот миг к ним подбежал высокий, крепкий дружинник, быстро поклонился и выпалил:

— От Ратибора Стемидовича и Добрыни Никитича. Поганых отбили, отогнали к Вышгороду. А убитых и пораненных у нас — каждый четвертый, но степняков сильнее побили.

— Стало быть, — просветлел лицом Владимир, — сегодня везде разбили.

— Выходит — да, — согласился Илья и повернулся к гонцу. — А скажи, добрый молодец, кыпчаков сегодня видели? Кованых степняков?

— Нет, Илья Иванович, — ответил воин.

— Хитер Калин, — помрачнел Илья, — он, собака, лучшее войско напоследок приберегает.

Мимо шагом проехали возвратившиеся с погони киевляне, донельзя собой гордые. Поравнявшись с княжеским стягом, они нестройно завопили: «Слава!»

— Ну и у нас вон какие витязи еще в бою, можно сказать, не бывали, — усмехнулся князь и повернулся к гонцу: — Скачи обратно, добрый молодец, скажи Ратибору и Добрыне — жду их на совет. Будем решать, что завтра делать.

Алеша посмотрел на солнце, что садилось за леса и горы, и вздохнул: этот день остался за Русью. До самого вечера печенеги так и не вернулись, сторожи, посланные к устью Лыбеди, донесли: степняки ушли к Витичеву броду. Гонцы уже доложили, что Орда отбита везде — и у Сухой Лыбеди, и за Ситомлью. Они же дали горькую весть о гибели двух богатырей. Попович потер лоб, с Потаней он никогда не был по-настоящему дружен, но вот то, что больше нет веселого Соловья, — это не укладывалось в голове. Снизу, с дороги, донесся плач, и Алеша повернулся, чтобы посмотреть, кого там еще нашли. Киевские жены и дети, приехавшие на подводах собрать убитых, причитали по черниговцам, как по своим, и ведь пришли не только русские, вон две бабы-иудейки, старая и молодая, знать, мать и дочь, ведут к телеге под руки раненого воина, подсаживают, укладывают на сено, укрывают и идут за другим. А рядом сухонький старикашка в сарацинской чалме разложил прямо на землю ковер, выложил на него страхолюдные ножи и вырезает из живого тела наконечники стрел. Там варяжская жена вместе со славянкой — обе высокие, дородные, поднимают убитого черниговца, совсем молоденького, и несут осторожно, словно живого... Попович опять вздохнул — сегодняшняя победа встала тяжело. Час назад ему доложили, что нашли тело Горислава — страшно изрубленный и истоптанный воевода лежал, стискивая в смертельном объятии задушенного ольбера.

С соседнего холма донеслось тоскливое ржание — там, в стороне от остальных, уж два часа торчал Ушмовец. Судя по поникшим плечам и опущенной на грудь голове, юный богатырь спал в седле и, конечно, забыл напоить усталого коня. Это, слов нет, был непорядок, и Алеша, ухмыльнувшись, решил наказать товарища. Сняв с плеча рог, он подъехал к Яну и уже собирался дунуть тому в ухо, когда конь Ушмовца снова заржал, но не требовательно, а жалобно, словно плакал. И так тоскливо прозвучал этот лошадиный плач, что Поповичу вдруг стало страшно. Он закинул рог за спину и встряхнул богатыря за плечо:

— Просыпайся, Янко, смерть свою проспишь!

Плечо было словно каменное, Ушмовец не шелохнулся, и, чувствуя беду, Алеша схватил его за руку, схватил — и отшатнулся. Ладонь молодого богатыря была холодна, как лед. Не веря, Алеша осторожно поднял голову спящего витязя, и на богатыря страшно поглядели мертвые глаза Ушмовца. Алеша перекрестился, губы сами собой зашептали молитву — уж не колдовством ли извели витязя?! Собравшись с духом, он обхватил мертвого, чтобы снять с коня, и пальцы нащупали на левом боку Яна словно бы четыре маленьких пенька, обмазанных липким, липкой была и кольчуга. Уже догадываясь, что увидит, Попович положил товарища поперек седла — левый бок Ушмовца был пробит четырьмя стрелами, древки которых были обломаны у самого тела. Алеша понял — тяжелораненый молодой богатырь не сказал никому ни слова, боясь, что отправят из боя, но продолжал драться, лишь переломив стрелы, чтобы не мешали. И изойдя кровью, не стал звать на помощь, умер молча.

— Ах ты, Янек, Янек, — в горле встал комок, Бабий Насмешник всхлипнул, утер лицо рукавом. — Что ж ты молчал-то, Янек, мало нам Сухмана[85] было...

Он прикрыл убитого своим плащом и слез с коня. Ведя Серка в поводу, Алеша спустился с холма и уложил тело на одну из подвод. Сегодня Застава потеряла трех богатырей.