Меч мертвых - Семёнова Мария Васильевна

К этому времени Крапива умаялась так, что отступила прочь даже гордость. Страхиня уложил жерди, без её помощи набросал сверху лапника – она могла на это только смотреть. Он не стал разводить костёр, просто сел рядом с нею. Было зябко. Тело, взмыленное после быстрого бега, остывало и остро чувствовало холод. Страхиня порылся в заплечном мешке (он, оказывается, всё это время тащил и свой, и Крапивин), вынул сухую рубашку, прихваченную в Суворовой горнице, и протянул девушке:

– Надевай, застынешь.

Крапива молча, не вставая, стащила с себя мокрое.

– Куда теперь пойдём? – сипло спросила она.

Страхиня извлёк из мешка кусок очень жирной рыбы, настрогал ножом несколько ломтиков. Дал Крапиве и начал есть сам.

– Послов не Сувор сгубил, – проговорил он задумчиво.

Девушка ничего не ответила, даже не обрадовалась его уверенности. И то, – было бы чему радоваться! Варяг поразмыслил и продолжал:

– Тех, на волоке, кто мог пострелять?

Куски рыбы проваливались в живот и там начинали немедленно греть, ни дать ни взять питая своим жиром внутреннее пламя, сокрытое в человеке.

– Люди разбойные… – тупо глядя в темноту, предположила Крапива. – Из ватаги, что за болотом живёт. Вожака, слыхал, может, Болдырем кличут…

– Слыхал, – кивнул Страхиня. Такое предположение в самом деле напрашивалось, но кое-что мешало поверить, и Страхиня усмехнулся: – Хорош князь у вас, лихих людей лесных не может угомонить! До того уж дошли, что засады устраивают и кметей его, точно зайцев, из-за дерева бьют…

– Язык попридержал бы, варяг, – посоветовала Крапива. – Глáза тебя уже за что-то добрые люди решили…

Страхиня ощерился:

– А ты сказать хочешь, твой батька новогородцев порезал, после на волоке кого-то пострелял и в лес утёк?

Крапива уткнулась носом в коленки и неслышно заплакала.

– Сколько видел разбойников, те дружинных воевать начинали, только когда ничего другого не оставалось, – сказал Страхиня. – Странная здесь у вас ватага гуляет! Если бы ещё князь оскудел, так и того нет; крепко Рюрик сидит, княжит сильно… А что, скажи, не отбегал от него никакой боярин с дружиной? Такой притом, чтобы сильно Сувора не жаловал?

– Нет! – Крапива сделала над собой усилие, утёрлась. – Не припомню такого! И ни с кем раздора-то не было, опричь Твердислава… Любили у нас батюшку моего!

– Видел я зимой молодцов, что за Сокольими Мхами живут… – пробормотал Страхиня. – Этим только купцов резать, да и то, если кто сдуру вовсе без охраны идёт. Не справиться бы им с Суворовичами…

– Другой ватаги здесь нет, – повторила Крапива. – Ижора только неподалёку живёт, да чудь ещё… Но у тех с Рюриком мир…

Сказав так, она сразу подумала о дурном роде Тины, напавшем на купеческий поезд. Да… Братья Тина, возмечтавшие чего-то достичь против Суворовых удальцов… Впору хоть улыбнуться.

– У волока нам делать больше нечего, – приговорил варяг. – К Сокольим Мхам идти надо. Найдём что-нибудь или поймаем кого, правду повыспросим… Ты рыбу ешь, девка, чтобы сила была. Дорога завтра неблизкая…

Крапива вдруг представила себе батюшкино тело, так же брошенное неприбранным, как те, на поляне. И падает на него реденький ночной снежок, и не тает, и лесной зверь подходит, обнюхивает несыто… Девушка замотала головой, отгоняя невыносимое, и с прорвавшимся отчаянием спросила Страхиню:

– Ты-то кто таков сам? На что тебе мой батюшка нужен? Зачем ищешь его?..

Могла бы ещё дерево вопросить, под которым обосновались, чего для оно здесь возросло. Страхиня как и не услышал.

– Рядом ложись, – сказал он, разворачивая большой меховой мятель. – Теплей будет.

У Крапивы опять навернулись на глаза жгучие слёзы. Почему он увёл её в лес, не дал сразиться с бывшими побратимами и погибнуть в бою?.. Легко спешила бы ныне, по частым звёздам ступая, в светлый ирий, держалась бы за тёплую шерсть помощника-Пса и уже забывала обо всех земных горестях, а на том берегу батюшка радостно встречал бы… и матушка с ним…

Так, жалея себя, Крапива уснула: умаявшееся молодое тело требовало отдыха. Страхиня не попытался обнять её. Просто лёг подле, делясь теплом, и тоже уснул. Но не провалился, как она, в бездонную черноту. Варяг спал вполглаза. Который год уже он не ведал настоящего сна…

Утром они пожевали ещё рыбы и отправились дальше. Теперь Страхиня не гнал Крапиву перед собой – сам шёл впереди, отыскивая тропу среди разлившихся топей. Он не боялся, что девушка вздумает убежать.

– Отца найти хочешь? – спросил он её, когда трогались в путь. – Значит, вместе будем держаться, оно так-то верней…

– Зачем он тебе? – с бесконечной усталостью опять спросила Крапива.

Он ответил, как отвечал и допрежь:

– Ему я не друг. Но и не враг.

…И как хочешь с этим, так и живи. Шли уже полдня, и Крапива не то чтобы притомилась – сил попросту не было с самого начала, а теперь и подавно не прибавилось. И тело было, можно сказать, почти ни при чём. Изнемогала душа.

Девушка давно уже не думала ни о чём, не гадала ни о батюшке, ни о собственной горемычной судьбе. Тупо переставляла ноги, глядя одноглазому в широкую спину. Останавливалась, когда останавливался он, потом неохотно возобновляла движение. Ей странен был человек, который ещё чего-то хотел, ещё куда-то стремился. Про себя она знала, что эта дорога не кончится никогда; она так и будет идти, чавкая сапожками по напитанной холодной влагой земле, а медленная вода будет прибывать и прибывать, пока не укроет всего белого света и её, Крапивы, русую голову в том числе…

Перемена, выдернувшая её из дурнотного безразличия, случилась внезапно. Страхиня вдруг как будто что-то почуял; Крапива ничего не успела сообразить, когда он резко крутанулся к ней. Что-то свистнуло – но чуть раньше тяжёлая ладонь снесла её с ног, опрокинув и отшвырнув. Сам варяг прянул в сторону по-звериному… И в дерево между ними гулко ударила длинная боевая стрела.

Страхинин мешок остался лежать на земле. Опытный воин уже нёсся вперёд, бросаясь из стороны в сторону. Ещё одна стрела прошла в вершке от его бедра и, взвизгнув, сломалась о замшелый валун.

Вот тут Крапива словно проснулась! Онемелая душа мигом воспрянула, бесчувствие сменилось обидой и злобой. Одноглазый, понятно, стоил трёх таких, как она, но и Крапива умела уворачиваться от стрел; даже сама учила этому молоденьких отроков, с открытыми ртами взиравших на её ловкость! И не будет этот варяг с нею обращаться, как с какой-нибудь нежной городской девкой, лука завязать не способной!.. Упавшая Крапива перевернулась на четвереньки, вскочила и бросилась вслед за Страхиней.

Стрелец ждал его, отступив на поляну, чтобы дать себе побольше простора. Крапива выскочила туда, ненамного отстав от своего спутника… и едва не споткнулась, разглядев, на каких врагов они с варягом напоролись. Один был Искра. Сын того самого Твердислава, чьё тело у них на глазах уносили по волоку ладожане. А второй – ох, Змеево брюхо, его только тут и не хватало!.. – был датский княжич Харальд Заноза. Тот, что осенью обставил её в состязании (это, впрочем, её давно уже не заботило) и из-за которого батюшка приголубил её оплеухой (а вот этого она простить-позабыть ему не могла). Харальд с мечом наготове стоял под толстой берёзой, но Крапива намётанным глазом тотчас уловила, что грозного в нём были только хмурые брови да умелая стойка: он к берёзе-то спиной прижимался, чтобы не пошатнуться. Страхиня, видать, тоже понял, какова ему была нынче цена, и, не глянув лишнего разу, полетел мимо него – к Искре с его луком. Харальд этого ждал и устремился наперерез, вкладывая все силы, сколько было, в бросок и удар. Не достать, так хоть сбить с этого рваного, мешающего выцелить шага, чтобы Искра последней – больше не успеть выпустить – стрелою сумел его поразить…

Страхиня от его меча уворачиваться не стал. Наоборот, прянул ближе, влился в движение молодого датчанина, проник под его руку… Меч свистнул между двоими мужчинами, причём Харальд еле успел спасти от него ноги, потом сына конунга развернуло по кругу, выгнуло назад… так он и остался стоять с правым локтем, беспомощно торчащим вверх, а Страхиня вынул из разжавшихся пальцев черен меча и приставил клинок Харальду к шее.