Эрнест Медзаботт - Папа Сикст V

— Вы, значит, бежите с нами вместе? — продолжал Зильбер.

— Нет, вы будете свободны, а меня отправят на виселицу.

— Как на виселицу?!

— Да, я должен умереть, — грустно отвечал тюремный сторож, — но зато мое семейство будет спасено от нищеты.

ИЕЗУИТ ОТКРЫВАЕТ МНОГОЕ

С ПЕРЕВОДОМ в лучшее помещение тюрьмы молодому графу Проседди было дозволено иметь своего слугу. Он выбрал себе самого преданного и самого глупого из всей дворни. Один раз вечером, после обхода сторожа, молодой граф лежал на кровати и, зажмурив глаза, что-то соображал, а слуга его сидел в углу комнаты на табурете и время от времени, как говорится, клевал носом.

— Батист! — вскричал молодой человек.

— Что изволите приказать, ваше сиятельство? — отвечал слуга, быстро вскакивая с табурета.

— Мне нужна твоя помощь, — продолжал граф, — не откажи мне в ней.

— Приказывайте; я здесь для того, чтобы повиноваться вам.

— Прекрасно, ты должен уступить мне свое платье, переодеться в мой серый костюм, лечь на кровать и дожидаться моего возвращения.

— Значит, господин граф задумал бежать из тюрьмы?

— Совсем нет, я тебе повторяю, что возвращусь, — отвечал молодой человек.

— Как же это так, я не понимаю, — пролепетал слуга.

— Не понимаешь потому, что ты глуп. Какая мне надобность убегать теперь, когда доказана моя невиновность и меня не сегодня-завтра освободят из тюрьмы. Мне просто нужно видеть одного из заключенных.

— Да, действительно, вам теперь не расчет убегать, — согласился Батист, — приказывайте, я повинуюсь.

Вскоре произошло переодевание. Молодой граф Проседди надел платье своего слуги, а последний, облачившись в серый костюм своего барина, лег на кровать. Выйдя в коридор, Проседди стал отыскивать каземат иезуита, прислушиваясь около каждой двери. Вдруг его слух был поражен знакомым гнусавым голосом, раздавшимся из одного каземата. Оттуда доносилось: «Бог мой, Тебе известна моя невиновность, помилуй своего верного слугу! Тебе известно, Господи, что я не совершал преступления; внуши же о моей невиновности судьям!»

Граф улыбнулся и прошептал: «Узнаю тебя, лицемер!» Сказав это, он быстро повернул ключ, отворил каземат и, войдя в него, снова запер дверь.

Иезуит лежал на постели с полузакрытыми глазами и читал молитву, когда вдруг услыхал шаги. Железный шандал с сальной свечой слабо освещал мрачный каземат — единственная привилегия, которой пользовались арестованные духовные, остальные заключенные не имели права освещать своих казематов. Видя вошедшего арестанта, иезуит спросил:

— Что тебе нужно, добрый человек?

Граф не отвечал, повернув ключ, спрятал его в кармане и подошел к постели иезуита. Слабые лучи сального огарка осветили лицо молодого человека, и иезуит с ужасом вскричал:

— Боже Великий, граф Проседди!

— Да, граф Проседди пришел поблагодарить ваше преподобие, — отвечал молодой человек. — Ваши показания следователям прямо вели меня на виселицу.

— Простите! Простите! — пролепетал иезуит, склонив голову. — Я перенес страшную пытку и говорил то, чего не следует.

Проседди презрительно пожал плечами.

— А я разве не перенес пытки? — возразил он. — Разве не ломали мои кости, не рвали и не жгли моего тела? Однако же, несмотря на все это, от меня не могли добиться ни одного лишнего слова, пойми ты, ни одного!

— О, вы гораздо крепче меня, ваше тело так же несокрушимо, как и ваша душа, но я слабый смертный…

— А, на пытке у тебя слабая душа, а для совершения преступления, когда ты шаг за шагом вел меня к отцеубийству, душа у тебя была твердая?

— Я вас вел к отцеубийству?! — в ужасе вскричал иезуит. — Да можете ли вы говорить что-либо подобное!

— Вспомните, я всеми мерами старался помешать преступлению, но, к несчастью, ничего не мог сделать, было уже поздно.

— Полно вздор болтать, не ты ли воспитал меня для преступления? Кто внушил мне презрение, и даже ненависть к семейству, ко всем почтенным людям, к закону, к религии? Не ты ли мне постоянно говорил, что добро надо делать только тогда, когда знаешь наверняка, что это принесет тебе пользу?

— Правда, — прошептал иезуит, — но ваш отец…

— Мой отец не был исключением из всех этих людей. Он умер вследствие твоей теории воспитания, и ты ни на минуту не остановился перед тем, чтобы воспользоваться плодами его смерти! Теперь, изменник, скажи мне, что ты думаешь делать?

— Все, что вы прикажете, господин граф, — пролепетал трепещущий иезуит.

— А вот что я тебе прикажу, — продолжал граф, придвигая к бывшему своему воспитателю бумагу, перо и чернильницу, — пиши! Иначе вот, видишь? — прибавил молодой человек, вынимая из рукава острый стилет и поднимая над головою иезуита.

Последний беспрекословно повиновался и написал под диктовку следующие строки: «Тюрьма Ватикана, 15 марта 1588 года. Чувствуя приближение смерти и суда Божия, я желаю очистить мою совесть полным, откровенным признанием. Мой оговор молодого графа Проседди об отравительстве его отца несправедлив и был вынужден страшными пытками, которым меня подвергли. Объявляю, что старый граф Проседди умер естественной смертью и что сын нисколько не причастен к его кончине. Прошу у Господа Бога и праведных судей земных прощения за то, что оклеветал ни в чем неповинного молодого графа Проседди».

— Подписывай! — приказал граф.

Иезуит повиновался. Лишь только бумага была подписана, Проседди взял ее со стола, бережно сложил и спрятал в карман.

— Ну, мой достойный воспитатель, — сказал, иронически улыбаясь, граф, — вас не беспокоит этот документ?

— Ничуть, — отвечал иезуит. — Конечно, я объявляю свои показания ложными, но не надо забывать, что они были вынуждены пыткой.

— Да, разумеется, но что вы скажете о вашем выражении, благочестивый отец: «Чувствуя приближение смерти и суда Божия».

— Бог мой, да это форма всякого духовного завещания.

— Значит ваше преподобие решились умереть и вверили мне свое духовное завещание, — продолжал граф Проседди.

Иезуит с ужасом откинулся назад.

— Видишь, друг мой, — сказал граф, снова вынимая стилет, — мы с тобой были друзья, водили компанию и устраивали разные дела, значит ты мне близкий человек, но для моей собственной безопасности необходимо, чтобы твой рот закрылся навеки. Эта драгоценная бумажка, подписанная тобою, ни в коем случае не может повести к подозрению в убийстве: все скажут, что ты сам себя убил. Не правда ли, как мило сыграна эта комедия?

— Прости! Ради неба, прости! — лепетал трепещущий иезуит.

— Тебя простить, фальшивое животное! — вскричал молодой человек. — Это значило бы мне самому отправиться на виселицу… О, нет, зачем же, лучше приготовься умереть.