Ирена Асе - Шпионские игры царя Бориса

— Опять дождь льет.

Царь оживился, но глаза его стали печальны.

— Вот, Афоня, еще одна причина, почему воевать нельзя. Бедствие ведь великое надвигается, голод! Урожай гибнет. Как можно в такое время страну напрягать?! Нельзя сейчас воевать ни нам, ни полякам, ни шведам. Я тебе вот что скажу, Афоня. На Москве до сих пор шушукаются: мол, был царь Иван Васильевич Грозным для своего народа. И, правда, был. А герцог Карл куда более для свеев грозен. О чем он сейчас думает? О том, чтобы число поданных своих ненамного увеличить. А то, что в той же Финляндии у него половина подданных за зиму помереть может, это его не интересует. В Финляндии, между прочим, холоднее, чем в Москве. И получается: подданных у дюка Карла к весне не больше, а меньше станет, даже, если Ригу возьмет. Страшный человек, этот дюк Карл — жизнь шведа, финна — ни в грош не ставит! Я, вот, обо всех забочусь, на богадельни деньги трачу, пахарям хочу помочь…

— И потому тебя ненавидит теперь и купечество посадское, и бояре. Ведь это за их счет государство богадельни строит, — твердо сказал Власьев.

Дьяк еще сильнее сжал под столом кулаки, перестал есть мед. Никогда в жизни он не вел раньше столь откровенного разговора с царем, и не помышлял, что такое возможно. Сейчас было страшно: добр Государь, а вдруг прогневается? Как это для него, Афоньки, обернется? И самое печальное, что увлекся дьяк разговором, потерял контроль над собой. Опытный дипломат, а, не подумав, брякнул то, что произносить не следовало. И что за этим последует?

Царь от упрека отмахнулся:

— Пусть ненавидят, лишь бы не мешали. Не в том беда. Страшно мне, Афоня. И не только за детей моих. За то, что еще не случилось, страшно. Голод наступит, страшный голод! Я уже хлеб вывозить запретил строжайше, повелел, чтоб никаких исключений ни для кого не было. Купцов, что за границу едут, провизию просил закупать. Да они и сами понимают: бочонок селедки или орехи сейчас из чужих стран выгоднее везти, чем одежду или железо. Скоро ведь драгоценности за кусок хлеба отдавать станут. Ох, за что нам такие испытания?! Неужто я Бога прогневил тем, что бояр Романовых сослал?!

— А они против тебя заговор не составляли? Составляли наверняка, — постарался успокоить царя Власьев.

Дьяк подумал про себя: «Ежели о царевне Ксении заботится, то волноваться не должен, то здоровью во вред».

— Ну, может, и составляли. Так и надо было их изобличить, с поличным взять. А без реальной вины судить не следовало.

— Государь, они же тебя отравить хотели! Их на плаху следовало отправить, — возразил Власьев.

Тут уже царь Борис сообразил, что сказал то, о чем следовало молчать. Ведь Афанасий Иванович не знал, как оказались таинственные коренья в кладовой Романовых.

— Так ведь никто не знал, зачем именно коренья хранили. А то, что признались под пыткой в своей вине, так на дыбе еще и не в том признаешься! — нашелся многоопытный Годунов.

А Афанасий Иванович из лучших побуждений морально добивал царя, не ведая, что творит:

— Государь! Всё верно, но хороший, честный человек у себя дома такие коренья хранить не станет.

— Ладно, давай о другом поговорим, — прервал его царь. — Мед доели, пора и к делам перейти. Мы почему с ляхами мир решили заключать? Потому, что стало известно, побеждают они всех. На юге канцлер Замойский Молдову ляхам подчинил, друга Польши господарем сделал и теперь спешит на север — бить шведов. Князь Радзивилл в Ливонии под Кокенгаузеном шведов разгромил. И вот исход этого боя для меня уже непонятен.

— Что же в нем непонятного, государь?

— А то, что шведов побольше в сражении, чем ляхов, было. Хочу знать, почему они с поля брани бежали?

— Поспрашивать о том в Вильно?

— Так у ляхов спросишь, они наврать могут, — вздохнул царь.

— Послал я в Ливонию лазутчика, чтобы сообщал о том, как война идет. Будет он осенью в Риге. Тебе было бы полезно от него весточку получить — станет яснее, как с ляхами себя вести. Мы ведь договор такой подписали, что ничего не решено. Не признаны польскими в том договоре Колывань и Ругодив. Может, ляхи захотят эту оплошность исправить и договор изменить. А может, после побед своих от договора вовсе откажутся. Так что весточка из Ливонии будет для тебя, Государь, полезной. А, может быть, мне в Ригу поехать? Король сейчас как раз там, поляки наверняка предложат, чтобы я из столицы Великого княжества литовского в Ригу поехал. Почему бы не согласиться?

— Даже не знаю, что и сказать. Соглашаться нельзя. Не следует послу Его Царского Величества за польским королем по королевству бегать, урон в том для царской чести. Надо бы тебе в Ригу кого-то послать — человека сметливого и понимающего.

— Есть у меня такой человек. Хотел как раз, Государь, просить, чтобы ты его в мою свиту включил как переводчика, ибо знает мой француз и латынь, и французский, и немецкий, и испанский, и чешский языки.

— Француз?

— Я его на службу к себе в Империи Габсбургов нанял. Умный больно.

— Значит, латынь, немецкий, испанский… А по-русски-то говорит?

— Уже выучил. И неплохо. Однажды даже надолго меня смеяться заставил. Я у него по-немецки спрашиваю: «Ну как, хорошо научился уже говорить по-русски?» А парень мне в ответ на русском: «Да что ты, боярин, я по-русски не в зуб ногой, понятия о нем не имею, русских слов ведать не ведаю, хоть и взялся за гуж, говорю, увы, не дюж!». В общем, таких словечек поднабрался, что не каждый русский использует.

Царь улыбнулся. Поинтересовался:

— А как зовут твоего француза?

— Божан Иванов.

— Француза?!

— Мой француз, как хочу, так и именую!

— Что же, пусть будет Божан Иванов. Из Вильно до Риги путь неблизкий. Справится?

— Конечно. Языки он знает. Находчив, с хитринкой. Никому у нас не известен. В Риге будет выглядеть типичным немцем. В общем, подходящий человек.

— Ну, тогда его и в переводчики записывать не надо. Пусть едет сразу в Ригу. А выдавать себя может за француза, которому царю служить надоело. Увидел, что надвигается голод, и решил отправиться обратно во Францию. Денег для него выделю, слуга сегодня доставит. Завтра и выезжайте. А не предаст ли, этот твой Божан?

Афанасий Иванович улыбнулся:

— Так он у меня, как сыр в масле катается.

— Тогда знай: в Риге надлежит твоему Божану Иванову найти купца Тимофея Выходца.

— Знакомое имя.

— А искать его надобно у трактирщицы Марии в предместье Ластадия…

После аудиенции у Государя Афанасий Иванович зашел в Посольский приказ, увидел, что там всё, как обычно, и решил обедать дома. Следовало и с Божаном поговорить, и в дорогу собираться.