Джордж Фрейзер - Флэшмен на острие удара

Ознакомительный фрагмент

Попрощавшись со мной небрежным кивком, лорд невозмутимо порысил по Райду.

— Ну разве он не обходителен, Гарри? Такие элегантные манеры… Впрочем, это естественно для столь знатных особ. Не сомневаюсь, дорогой, стоит тебе поговорить с ним, и лорд с удовольствием поможет тебе найти подходящее местечко: он ведь так добр, вопреки своему высокому положению. Да-да, он обещал мне исполнить все, что попрошу — так в чем же дело, Гарри? Почему ты ругаешься? Тише, милый, люди услышат!

Но ясное дело, ни ругань, ни уговоры на Элспет не действовали: когда дома я рискнул возвысить голос по поводу Кардигана, говоря, как глупо с ее стороны было соглашаться, она восприняла это за ревность с моей стороны — причем не супружескую, заметьте, а порожденную ее успешным внедрением в высшее общество и любезным обхождением пэров, тогда как я, дескать, будучи вынужденным корпеть в своей конторе в Крэтчите, оказался не в силах вынести ее возвышения надо мной. Она даже напомнила, что является дочерью барона, после чего я скрипнул зубами и запулил башмаком в окно спальни. Элспет разревелась и бросилась вон из комнаты, найдя убежище в кладовке для метл, которую отказалась покидать, пока я молотил по стене. По ее словам, она испугалась моей грубости и опасалась за свою жизнь, так что мне пришлось изловчиться взломать дверь и завалить ее прямо в кладовке. Только такой ценой мир был восстановлен. Как вы догадываетесь, этого ей и хотелось с самого начала ссоры. Да, наша семейная жизнь была необычной и утомительной, зато нескучной, как мне сдается теперь с высоты прожитых лет. Помню, как после всего я нес ее на руках в спальню, а она обхватила меня за шею, прижалась к щеке. При виде разбитого окна мы, смеясь и целуясь, стали кататься по полу. Ах, это супружеское счастье! И я, как дурак, забыл наказать ей больше никогда не разговаривать с Кардиганом.

Но в ближайшие дни у меня появились заботы, заставившие забыть про неразумные выходки Элспет. Моя проделка с тем юнцом в бильярдной вышла-таки боком, да еще с самой неожиданной стороны: меня вызвали аж к самому лорду Раглану.[10]

Вам, разумеется, известно о нем все. Это тот самый осел, который заправлял тем хаосом, который мы переживали в Крыму, и покрыл себя бессмертной славой как человек, уничтоживший Легкую бригаду. Ему бы быть священником, преподавателем в Оксфорде или официантом — ибо где еще найти такого доброго, обходительного старого хрыча, так ценящего узы товарищества. Это-то и губило его: ни за что в жизни не мог он высказать кому-либо правду в лицо или распечь. И вот этому человеку предстояло стать наследником Веллингтона. Сидя в его кабинете, глядя на добродушное старческое лицо, длинный нос и взъерошенные седые волосы, и на заткнутый за отворот мундира пустой правый рукав, видя его воодушевление и тщедушность, я внутренне содрогнулся. «Благодарение Господу, — думаю, — что мне не придется воевать под начальством этого парня».

Он только-только стал главнокомандующим, протерев до того немало пар штанов в Департаменте вооружения, и теперь от него ждали, что старик возьмет в руки подготовку к будущему конфликту. В итоге, как вы догадываетесь, за мной послали по делу крайней государственной важности: принцу Альберту, нашему праведному Берти-Красавчику, понадобился новый адъютант, он же конюший, он же внештатный подхалим по совместительству, и кто, кроме нового главнокомандующего, мог справиться с подбором так, чтобы все было исполнено лучшим образом?

Обратите внимание: я не сетую на такую вопиющую неорганизованность руководства — она не была новостью в нашей армии тогда, и сейчас, насколько могу судить, мало что изменилось. Поставьте любого командующего перед выбором: обеспечивать подвоз боеприпасов к погибающей в бою части или вывести на прогулку собачку короля, и он, не раздумывая, помчится рысью, бодро выкрикивая: «К ноге, Фидо»!

Нет-нет, жизнь научила меня, что мне, капитану Гарри Флэшмену, бывшему гусару и герою, не имеющему общественного положения и высоких связей, нечего даже и мечтать войти в благословенные сферы дворца. Ну да, у меня имелись боевые заслуги, но что это значит по сравнению с розовощекими виконтами с волчьим аппетитом и длинной родословной, которыми кишел Лондон? Насколько мне известно, мой пра-пра-пра-прадедушка не претендовал даже на скромный статус ублюдка какого-нибудь захудалого герцога.

Раглан, на свой привычный лад, подходил к разговору, петляя вокруг да около, вспоминая о своей собственной судьбе и подразумевая, что его любимцы должны разделить ее вместе с ним.

— Вам тридцать один год, Флэшмен, — говорит он. — Так-так, я думал, вы старше — вам, получается было… да, только девятнадцать, когда вы покрыли себя славой в Кабуле. Бог мой, такой молодой! С тех пор вы служили в Индии, воевали с сикхами, а последние шесть лет провели на половинном жалованье. Полагаю, вы много путешествовали?

«Ага, и как правило, улепетывая во все лопатки, — подумал я, — и не при обстоятельствах, которые стоит сообщать вашей светлости». Тем не менее я признался в своем знакомстве с Францией, Германией, Соединенными Штатами, Мадагаскаром, Западной Африкой и ост-индскими землями.

— И как я понимаю, вы владеете языками: французским, немецким — превосходно; хинди, персидский — бог мой! — даже пуштунский. Благодарность парламента в сорок втором, медаль королевы — отлично, отлично, награды просто исключительные, да вы и сами понимаете. — Он добродушно рассмеялся. — А до службы в Компании, насколько мне известно, вы были в Одиннадцатом гусарском. Под началом лорда Кардигана? Ага! Так, Флэшмен, скажите-ка, что привело вас в Департамент вооружения?

К этому вопросу я был готов и принялся заливать про необходимость расширить свое военное образование, поскольку у полевого офицера немного таких возможностей и прочая и прочая…

— Да-да, все правильно, всецело согласен. Но знаете, Флэшмен, хотя не в моих правилах препятствовать молодому офицеру познавать все аспекты своей профессии — именно так учил нас, молодежь, наш наставник, Великий Герцог[11] — но мне все же сдается, что Департамент вооружения не слишком подходит для вас, — и генерал поглядел на меня многозначительно и задумчиво, как человек, у которого есть что-то на уме. Его голос понизился до просительного шепота. — Ах, все это хорошо, мальчик мой, но мне кажется — так, чуть-чуть, не более, чем ощущение, — не для такого, как вы, все это, не для офицера, чья карьера была… э-э, ну, такой блестящей, как ваша. Ничего не скажу против Департамента — напротив, я возглавлял его столько лет, — но для юного рубаки с хорошими связями, с высокой репутацией…