Великая охота на ведьм. Долгое Средневековье для одного «преступления» - Людовик Виалле

которым стал обладать не только Бог, но и государь; века одержимости сатанинским искушением и его последствиями привели к необходимости распознавания духов экспертами и знатоками, которыми, по мнению людей, пребывали отцы-пустынники, а затем бродившие из края в край монахи, представленные проповедниками XV века образцами святости. Груз факторов, обусловленных тем, что мы называем «политикой», особенно велик. Утверждение закона и порядка (общественного, государственного) в противовес местным органам правосудия, частным отмщениям и соперничавшим властям является предприятием, пружины которого просматриваются вполне ясно. От укрепления центральной власти довольно трудно отделить массовые движения за нравственную и дисциплинарную реформу, основанную, в частности, на внушении чувства виновности за некоторые практики и верования, связанные с благочестием и медициной, а также с общественной и повседневной жизнью. Праздники и развлечения, особенно молодежи, считаются противоречащими моральному порядку и представлены в карикатурном виде в шабаше, равно как и проституция. Боевое пастырское наставление XV века, основанное на воинственной проповеди, а затем продолженное в реформаторских постановлениях Тридентского собора, фигурирует среди главных факторов, объясняющих, почему именно в этот момент разразилось сражение против дьявольской ереси, грозной своим масштабом. Шабаш отражал опасность, грозящую в глазах клириков и судей коллективному сообществу; через признания шабаш породил беспрецедентный размах преследований. В этом контексте и крестьянское колдовство, и «ученая» магия, древние, традиционные, практикуемые с незапамятных времен занятия, более не имеют права гражданства, тем не менее они процветали, в частности, при дворах и при государях, бравших под свое крыло астрологов, алхимиков и прорицателей. Попутно ядерная война, развязанная против дьявола, создавала механизмы, с помощью которых клирики, судьи, ученые – а может, и шире, люди вообще? – все более четко проводили черту, разграничивавшую реальное и иллюзорное.

Если сегодня ведовство является для нас противоположностью науке, и, в более широком смысле, тому, что считается «современным», работы, ведущиеся антропологами в Африке с 1990-х годов, часто связывают колдовство и современность, показывая, что невозможно противопоставить, а иногда даже отличить «традиционное» от «современного». «Странное сообщничество» (по словам Петера Гешире) между ведовством и современностью в Африке не может оставить нас равнодушными, принимая во внимание то, с чем мы познакомились на предшествующих страницах, а также форму, в какой развивалась Великая охота во времена Ренессанса. Отмеченное печатью амбивалентности и тесно связанное с тайной, ведовство выпало из категории непередаваемого; в нем отразились поиск структуры и потребность в определенной системности (но разве тайна сама по себе не является структурирующей силой, ведь по своей этимологии она являет то, что выделено, отделено?); ведовство понятным образом конкретизировало защитные реакции против страха, равно как и продемонстрировало очарование человеческого существа иррациональным – или плохо исследованными гранями рационального, пребывающего в стадии построения, со взлетом ratio начиная со старта второго тысячелетия.

Множество признаков, вписанных в определенный исторический контекст, могли бы также быть приписаны современным колдовским действиям в других цивилизациях. Поддаваясь искушению разобраться в явлении с позиций антропологии, историк Вольфганг Берингер в работе «Ведьмы и охотники на ведьм. Всеобщая история» (2004)[92] рискнул написать, что во второй половине XX века за колдовство осудили больше, чем за все предшествующие периоды истории.

Так, завершая свой труд, скажу, что перед историком, изучающим функции колдовства – в определенном обществе и в определенную эпоху, – возникает стена инвариантностей человеческой природы или, если не устраивает термин «человеческая природа», антропологических инвариантностей (связывать и развязывать; преодолевать материальные препятствия бытия; различать добро и зло; определять границы табу и т. п.), хотя от этого ему становится не по себе. И с этим вечным вопросом связана проблема зла и способность человека причинять зло. Иезуитский священник и антрополог Эрик де Рони подчеркнул это на открытии коллоквиума «Правосудие и ведовство», состоявшегося в Яунде в 2005 году:

Сказать, что ведовство не существует, означает с явной долей наивности отрицать существование определенной порочности в этом мире <…>. Извращенная потребность причинять вред, заложенная в глубине человеческой души, доступна и даже постижима только в определенной системе социокультурных представлений. Если вы говорите, что колдовство не существует, значит, вы переживаете воздействие зла, только в другой парадигме <…>. Ибо корни Зла остаются тайной по своей сути, и каждому обществу пришлось защищаться по-своему, а для этого примкнуть к определенному взгляду на жизнь или принять его.

Ви́дение жизни, ви́дение мира (Weltanschauung, мировоззрение, как говорят немцы), выстроенные на протяжении тысячи лет Средневековья вокруг церкви – то есть вокруг ядра, – которую пришлось защищать. А когда цель является высшей ценностью, мысль о провале превращается в одержимость, в кошмар. Массовое hold up, посредством которого светские власти взяли под свой контроль борьбу с колдунами и ведьмами, превратив ведовство в обычное преступление, подсудное светским властям, позволяет понять религиозную матрицу современного Запада, из которой произошло государство (светское), и оружие, которое История выковала на службе у Политики. Именно в этом и заключается главное наследие охоты. Согласимся, от этого мурашки бегут по коже.

С наступлением XVII века интенсивность преследований в отдельных регионах, таких как Фландрия, начала снижаться; в других местах преследования пошли на убыль веком позже, когда стали множиться высказывания, направленные против охоты. Так, в Женевской республике, где с 1626 года никого больше не казнили за колдовские злодеяния, смертный приговор, вынесенный Мише Шодрон в 1652 году, встретил возмущенные комментарии многочисленных интеллектуалов XVII и XVIII веков, а затем, уже в ХХ веке память о ней увековечили в покаянном переименовании улицы – с 1997 года в Женеве существует Chemin Michee Chauderon, а в 2001-м разыграли процесс, чтобы ее реабилитировать. Из-за злоупотреблений охота вызывала критические замечания, а иногда и волнения. Власти государств даже приняли закон для их сдерживания, запретив преследовать тех, кому удалось спастись, и ограничив возможности открывать дела против ведьм. Они заботились о порядке, но еще больше о том, чтобы заставить уважать их право устанавливать и обеспечивать порядок, «монополию на законное физическое насилие». Эта формулировка дана социологом Максом Вебером в тексте «Религиозное и политическое», написанном на основании сделанного в 1959 году французского перевода двух лекций, прочитанных сорок лет назад; один только заголовок этих лекций, слегка измененный – «Религиозное, политическое и ведьма», мог бы подойти работе о ведовстве.

Разумеется, насилие не является нормой или единственной прерогативой государства (об этом речь не идет), это его весьма специфическая прерогатива. Точнее, вплоть до наших дней вопрос об отношении государства к насилию относится к сфере таинства. В прошлом различные объединения, начиная с кровных родственников, считали физическое насилие вполне приемлемым способом решения проблем. Сегодня надо сказать, что государство является тем гуманным сообществом, которое на