Пугачёвщина. Что это было? К 250‑летию пугачевского бунта - Андрей Валентинович Болдырев

царь им новые блага пообещает, вольности и новые права. Сейчас-то как казаков стали притеснять!»

Пугачёв: «Правду говоришь, ваше сиятельство. Войск нельзя будет быстро для усмирения такого восстания перекинуть. Да и войска, пожалуй, скорее, на сторону царя перейдут. А если восстание где-нибудь на Урале вспыхнет, то там людей старой веры очень много. Кроме башкирцев и казаков, русские люди старой веры придут, купцы различные. Да ещё на уральских заводах и пушки, и ядра, и сабли раздобыть царю Петру можно будет».

Панин: «Вот ты верно говоришь. А если ещё и военачальники присягнут царю, то и армия против этого царя не пойдёт. Триумфально въедет он в Петербург и будет править справедливо, так, как весь народ наш хочет».

Пугачёв: «Пожалуй, что и правы вы, ваше сиятельство».

Панин: «Ну а раз правдивы слова мои, то как ты считаешь – надо ли жену неверную злодейку покарать? И кому Бог помогать будет – тому, кто её покарает – орудию Божьему, или ей – блуднице?»

Пугачев: «Бог поможет справедливость восстановить, так всегда церковь учила»

Панин: «Почему бы сейчас тогда где-нибудь на Урале такому царю Петру и не объявиться? Вот ты, например, Емельян. В тебе кровь Степана Разина течёт, тебя солдаты уважают и без того. А коли скажешь, что ты чудесно спасшийся царь, разве не так всё будет, как ты сам только что слышал и как ты сам только что описал?»

Пугачёв крестится: «Как же это можно-то? Какой же я царь? Я и грамоте не обучен. Да я же и присягу императрице давал!»

Панин возражает: «Присяга императрице, коварной злодейке, которая мужа собственного прибила, ничего не значит! Она тоже должна была мужу быть верна, а вон что сотворила! И сидит она на троне своём незаконно, поэтому восстановить справедливость надо! И не только я, граф и военачальник, так думаю. Все в Петербурге: и графы, и князья, и военачальники так думают. Знаешь ли ты, что брат мой родной – министр иностранных дел России? Он общается с посланниками из всех европейских государств, и они ему то же самое сказали. Не хотят они Екатерину признавать законной царицей, а царя Петра хотят! И все государства готовы и признать Петра, и помощь свою военную прислать объявившемуся царю. Вот ведь в чём дело».

Пугачёв: «Почему же я-то должен? Какой из меня царь? Какой я Пётр? Меня же все знают. Жена у меня есть, родня…»

Панин перебивает: «Я царя Петра лично видел и лично знал. Ты на него как две капли воды похож. Это раз. Кровь Стеньки Разина в тебе течёт. Это тебе вторая причина. Третья: не надо объявляться там, где тебя хорошо знают, ибо сказано в Писании: “нет пророка в своём отечестве”. Пойди подальше от тех мест, в Оренбург, в степь, где могут помочь, на уральские заводы, где много людей старой веры. Там объявишься царём, и сразу тебе со всех сторон помощь придёт. Я, граф Панин, тебе обещаю, что и людно, и оружно тебе помогут. И помощь придёт даже оттуда, откуда ты не ждёшь. Для начала сведу тебя с людьми старой веры. Я давно царице говорю о том, что нельзя их притеснять… Она же меня не слушает. Много у меня есть в этой среде знакомых купцов и попов староверских. Они как единая семья живут: всяк друг друга знает, всяк друг другу помогает».

Пугачёв: «Это я заметил, когда с ними общался в Польше ещё».

Панин: «Вот ты сам всё знаешь. Дам я тебе ход к нескольким авторитетным людям, которые тебе и денег дадут, и бумаги, какие нужно, выправят, и укроют, когда надо, и подведут к людям, которые готовы будут поддержать тебя (называет имена). А для того, чтобы военный успех тебе обеспечить, ведь ты всё-таки хорунжий, а не генерал, будут тебя сопровождать и воинские начальники, но не с погонами и с эполетами, а как бы простые люди. Они должны быть в твоём окружении, будут тебе советы давать: как войсками правильно руководить, как провиант запасать, как карты военные чертить. В общем, всё по правилам воинской науки. Твоя задача только их слушать, а дальше всё под тебя и так сложится. Я же тебя уже в Санкт-Петербурге встречать буду. Ну как, берёшься? Разговор ведь у нас серьёзный».

Пугачёв: «Помилуйте, ваше сиятельство, не по мне эта задача. Боязно мне и за жену мою, и за детей. Хотел я домой идти, залечивать раны, принятые за отечество, хозяйством заниматься. На такое дело кого бы помоложе вы нашли, чем я».

Панин: «Говорю ж тебе, похож ты на царя Петра, и лучше тебя с этой задачей никто не справится. Я к тебе долго приглядывался».

Пугачёв (крестится и падает на колени): «Ваше сиятельство, Христом Богом прошу, не могу я такого сделать и даже слышать то, что вы мне сейчас предлагаете, не могу».

Панин с нажимом: «А я говорю: пойдёшь и сделаешь! Другого у тебя варианта нет. Если откажешься, смотри у меня! Я ведь тоже перед тобой все свои карты открыл, и мне другого пути теперь нет… Давай ты своё дело сделай, а я в Петербурге вместе со своим братом своё дело делать буду. Если откажешься и не захочешь мне помочь, то проще мне сделать так, чтоб тебя больше и на свете не было… Так что все мечты свои о тёплой жене под боком, да детишек сопливых – забудь! Станешь царём, и жену себе вернёшь, и детей своих принцами сделаешь! Другого выхода у тебя теперь и нету. Если ты не будешь делать то, что я тебе велю, придётся мне другого человека найти. Ну, а о тебе доложу наверх: “Так, мол, и так, хорунжий Пугачёв погиб при исполнении задания”.

Пугачёв крестится: «Помилуйте, Ваше сиятельство. Как же так? Можно ли такое? Пожалейте детей моих…»

Панин на него давит дальше: «А если у тебя мысль мелькнёт, что можно пойти куда-то и начальнику какому-то рассказать про наш разговор, то оставь эту мысль. Во-первых, долго ты после этого всё равно не проживёшь. А во-вторых, никто тебе всё равно не поверит. Я вельможный граф, а ты простой неграмотный казак. Сам же говоришь, что ни у кого и мысль не может возникнуть, чтоб тебе такое предложить. Явно, скажут, что с ума ты сбрендил. А потом, когда до меня или до кого-то из моих друзей в Петербурге дойдёт, что ты такие слухи распускаешь, то быстро тебя в