Станислав Пономарев - Гроза над Русью

Перед князем уже долгое время стоял дружинник из первой охранной сотни. Он то и дело покашливал, чтоб обратить на себя внимание.

— Ну чего тебе? — поморщился Святослав.

— Витязь там помирает, — глухо сказал гридень. — Тебя зовет великий князь.

— Што за витязь?

— Окула-богатырь.

— Што-о?!

— Так, великий князь.

— Пошли! — Святослав поднялся, надел шлем, накинул корзно, оглядел всех потемневшим взором.

— Воевода, — обратился он к Вуефасту. — Поспешай к делу своему. Да промысли, как поболе степняков на Подол заманить. Ведаю, сгорит Нижний град. Жалко. Но в ратном промысле так: пожалеешь золотник — потеряешь гривну!.. А град новый отстроим, краше прежнего! Поспешайте и вы, братие, к трудам своим. Да держите язык за зубами, дабы хакан-бек не проведал чего раньше времени...

Буря взметала вихри снега, несла его вдоль узких улочек Вышнеграда. Ветер сорвал яблоневый цвет, смешал воедино со снежинками. Огонь факела метался и шипел. Кони уступали шагом, испуганно вздрагивали и храпели.

Дорогу всадникам перегородил строй ратников в тяжелых доспехах.

— Воеводу мне! — крикнул Святослав.

— Воеводу!.. Воеводу-у! — полетело во тьму.

Перед верховыми предстал коренастый воин в пластинчатой броне и длинном плаще, какого цвета — не разобрать.

— Тысяцкий Велемудр! — назвался ратник: ветер сносил звук его голоса в сторону.

— Куда ведешь воев своих?!

— А ты кто таков, штоб допрос учинять? — огрызнулся Велемудр.

Святослав поднес факел к своему лицу.

— Прости, великий князь, не признал тебя в темноте, — смутился тысяцкий. — По слову твоему тысяча могутов идет занимать стены Вышнеграда. Князь Рогволод спослал нас. Челом бьет властитель полоцкий!

— А вой чьи? Полочане? — насторожился Святослав.

— Нет. Киевляне мы. Из дружины Свенельда-воеводы.

— Добро! — успокоился князь. — Поспешай, Велемудр дело ратное править! — и тронул коня. — Как же сдосужился со смертию повенчаться старый богатырь Окула? — спросил он сопровождавшего его гридя.

— А как ветер шумнул, Окула на стену собрался. Пойду, грит, бурю послухаю, — рассказывал воин. — Стал он на стене, а тут как раз кони числом великим прямо на нас поперли. Мыслим: ворог под шумок на приступ двинул. Мы за луки — стрелы встречь пустили да камнеметами впридачу. А Окула кричит: «Не стреляйте, то кони без всадников, бурей напуганные!» Вот тут стрела его и приветила. Воздуха громового глотнуть вышел. Одна стрела всего-то и прилетела.

Окула лежал на широкой скамье в полуземлянке под городской стеной. В груди его глубоко торчала пестрая печенежская стрела с вороновым пером.

«Ханская...» — сразу определили гриди.

Вокруг раны запеклась кровь. На спокойном челе старого поединщика еще не высохли капли воды.

Рядом неподвижно и прямо стояли могуты из первой великокняжеской сотни во главе со Святичем. В узловатых десницах богатырей полыхали факелы. Растерянно сновал старый лекарь-ведун — он знал: если вынуть стрелу, то Окула умрет сразу же...

Дверь распахнулась напяту[107]. Порыв холодного ветра колыхнул языки факелов. В горницу ступил Святослав, мокрый с головы до ног.

Гриди расступились.

Увидев великого князя, Окула поднял голову, отстранил рукой лекаря, поившего его настоем целебных трав из глиняной плошки.

— Хочу перед смертию, князь, поведать тебе тайное, — с трудом выговаривая слова, молвил старик.

— Сказывай.

— Пусть все уйдут...

Святослав строго глянул на гридей, те сразу же вышли за дверь. Святичу князь приказал остаться.

Окула хрипло заговорил, иногда прерывая свою речь продолжительными паузами:

— Намеднись на Подоле яз был... Как раз туда Рогволод с дружиной пришел. Родич средь полочан есть у меня — братан снохи моей. Поведал он мне речи тайные... — Старик закрыл глаза, потом, собравшись с силами, продолжал: — Сторожись варягов, князь. Мыслят они убить тебя и род твой сничтожить. Свенельд и Рогволод измену таят... Сразу хотел тебе все поведать, да у тебя воеводы были. Мыслил опосля, и вот...

Окула с трудом, впадая в забытье, передал Святославу разговор варягов на струге князя Роговолда.

Великий князь Киевский стоял с окаменевшим лицом. Глаза его, смотревшие куда-то в даль сквозь стены, излучали холод, рука невольно сжимала рукоять кривого ножа.

Святич весь подался вперед, стиснув мощной дланью крыж тяжелого двуручного меча — казалось, мигни Святослав, и он ринется сквозь орды степняков для того только, чтобы найти и зарубить изменников.

Князь быстро глянул на него:

— Никому ни слова! Взором не выдай мыслей своих! — Помолчал и добавил: — Не впервой они этак. Грядет час, приструним находников. А покамест страшатся они нас и стерегутся зреть на стол великокняжеский. Однако будь начеку с могутами своими и помни — никому ни слова!

Святич молча кивнул головой.

Князь обернулся к умирающему, сказал дрогнувшим голосом:

— Прими поклон мой, Окула-богатырь. Раньше ты с копьем в деснице Русь хранил от ворога. Ныне меня спасаешь...

— Пустое, князь... Варягам земля наша надобна для грабежа и разбою, а нам, русичам, — для жизни и славы.

Старик вздохнул, пошарил слабеющей рукой по груди, со стоном приподнял голову и снял с шеи ожерелье из кабаньих клыков, нанизанных на серебряную цепочку.

— Прими, князь, от меня оберег сей. Он охранит тебя от кинжала и яда врага тайного... А от меча недруга явного ты и сам отобьешься как отбивался яз весь свой век.

Лицо Святослава дрогнуло, помягчело. Он принял дар из рук старого поединщика, слава которого более полувека летала выше славы князей и воевод; это была та слава, которая веками живет среди людей, разносимая по градам и весям поколениями сказителей былин.

— Не забудет тебя Русь, Окула-святобогатырь, — сказал великий князь Киевский проникновенно. — И яз никогда не забуду. Дела жизни твоей повелел яз начертать на свитках летописникам своим, чтоб и дальние потомки наши ведали, как хранили мы Русь Светлую от ворога лютого и не давали ее в обиду никому!

Но Окула уже не слышал его. Святослав кликнул ведуна. Лекарь вбежал, поднес плошку к губам умирающего. На пороге встали гриди, посмотрели на князя. Тот кивнул, разрешая войти. Окула открыл глаза прохрипел:

— Тяжко мне, братие. Выньте стрелу... Пора мне до порога Перунова.

Князь кивнул Святичу. Богатырь твердой рукой взялся за пестрое древко и резко вырвал стрелу. Раненый вздрогнул, раздался тихий стон, а может быть, вздох. Лицо Окулы стало строгим и умиротворенным.