На железном ветру - Лев Иванович Парфенов

о жизни в Польше, об угрозе германского фашизма. Как-то спросил:

– А что, Тадеуш Янович, если бы выпало начать жизнь сначала, избрали бы тот же путь?

Липецкий усмехнулся тонко, уголками губ.

– Иными словами, вы хотели бы знать: удовлетворяет ли меня такая жизнь?

– Да, пожалуй, так.

Липецкий снял пенсне, долго протирал кусочком замши. Сказал с застенчивой грустью:

– А вы знаете, я как-то не задумывался над этим. Вот вам, если хотите, и ответ. Да, не задумывался. Но сейчас ваш вопрос заставил оглянуться… Кем бы я был, если бы не попал в плен, если бы не принял всей душою пролетарскую революцию? Был – не то слово, остался – вот верный глагол. Да, я бы остался где-то далеко внизу. Представляете себе: молодой человек с университетским образованием и куцыми эгоистическими идеалами продолжает торговые дела отца! Самодовольный сытый мещанин с лозунгом «Польска от можа до можа»… В накоплении денег, в заискивании перед более богатым, в заботах о том, чтобы не изменила жена, а дети копировали отца, – вся его жизнь, как у свиньи в ее корыте. Бррр! Ну нет, увольте.

– Действительно, – засмеялся Михаил, – вы нарисовали отталкивающую картину.

– И я рад, что не сделался одним из ее персонажей. У нас с Машей есть то, чего не получишь ни за какие сокровища: борьба за великие идеалы. Мы не только не участвуем в буржуазном свинстве, но противостоим ему. Вам здесь, конечно, легче – вы человек свежий. А я знаю господ буржуа, знаю их подноготную. Это смердящая помойка, прикрытая лакированным фасадом. Поверите ли, я с трудом удерживаюсь, чтобы не показать чувства гадливости, чтобы не побежать и не вымыть руки после рукопожатия этих господ, их высокопарных рассуждений о родине и нации… Даже простое сознание, что к тебе не прилипает дерьмо, – есть счастье.

Накаленный, проникнутый сарказмом тон Липецкого свидетельствовал о ненависти. Обнажая ее перед Донцовым, он как бы давал себе отдых от утомительной сдержанности.

– А вы спрашиваете: избрал ли бы я тот же путь?.. Не задумываясь. – Липецкий опять снял пенсне, покрутил меж пальцами, сказал устало: – Конечно, чем-то приходится поступаться…

Михаил понял – речь шла о детях. Детей у Липецких не было.

На третий день вечером Липецкий стремительно вошел в комнату Михаила.

– Есть новости! Некий молодой человек, Ян Цвеклинский, долго пользовался льготами, освобождавшими от призыва в армию. Но всему приходит конец. Недавно Цвеклинский получил извещение о том, что будет призван. Ввиду этого ему разрешили выезд во Францию сроком на месяц для свидания с родственниками. Однако три дня назад полиции стало известно, что родственники здесь ни при чем. Не желая служить в армии, парень попросту собирался удрать из Польши. Заграничный паспорт у него отобрали, а самого досрочно отправили в часть. Можете воспользоваться этим паспортом. Акт о его уничтожении уже составлен, осталось заменить фото. Решайте.

Михаил молчал. Дело осложнялось. Он рассчитывал на паспорт, не ограниченный столь малым сроком. Многое ли можно сделать за месяц? А торопливость не лучший помощник.

– Я вижу, вы не проявляете особой радости.

– Видите ли, Тадеуш Янович, думаю – в Париже мне придется прожить больше месяца.

– Что же делать? Мой чиновник из полиции клянется и божится, что в ближайшее время никаких иных возможностей у него не будет.

– Если так, давайте воспользуемся паспортом Цвеклинского. Ждать нельзя.

– Вот что, – оживился Липецкий, – мы все сделаем наилучшим образом. – Я вам дам адрес одной моей знакомой в Париже. Она содержит пансионат. Это в квартале Сен-Дени. Полагаю, у нее вы сможете жить даже без документов, – скажете, что прибыли от меня.

– Кто она?

– Эмма Карловна Зингер. Имя и фамилия классически немецкие, но она не говорит по-немецки и по существу – русская эмигрантка. Родилась в Казани в семье обрусевших немцев, дочь драгунского полковника. Вышла замуж за офицера. В двадцать первом году оба прибыли в Варшаву. Муж заболел и вскоре умер, положение у Эммы Карловны было ужасное – нищая, хоть на панель ступай. Я ей тогда основательно помог. Не ради дела, а из обычной жалости. Уж очень была она беспомощна. Кстати, вот в этой самой комнате Эмма Карловна прожила около трех месяцев. Вышла вторично замуж, уехала во Францию. Но лет пять назад муж погиб в железнодорожной катастрофе. Мы изредка переписываемся. Для содержательницы пансиона она сравнительно порядочная женщина. Добра, сострадательна. Думаю, когда она узнает, что вы мой хороший знакомый, то посодействует в случае нужды.

– Что ж, это не плохо, – согласился Михаил.

– Итак, с завтрашнего дня вы становитесь паном Цвеклинским, – улыбнулся Тадеуш.

– При условии, что послезавтра я покину пределы Польши. Согласитесь: поляк, едва говорящий по-польски, – явление для Варшавы не совсем обычное.

– Хорошо, я позабочусь о билете.

5

Вместе с именем Донцов переменил и экипировку. Мелкий служащий Цвеклинский выглядел именно так, как и должен выглядеть мелкий варшавский служащий, которому выпала удача прокатиться в «столицу мира». Темно-серое пальто, фетровая шляпа, кофейного цвета костюм – элегантность всех этих вещей хотя и не превышала возможностей среднего магазина готового платья, зато компенсировалась надменно замкнутым (на британский манер) видом их обладателя. Инкрустированная трость и желтой кожи чемодан с бельем и туалетными принадлежностями завершали портрет. И если бы кому-нибудь понадобилось высказать о нем свое впечатление, оно неминуемо вылилось бы в старую и надежную формулу: «Порядочный молодой человек из хорошей семьи».

Только очутившись в купе международного экспресса «Варшава – Париж», Михаил понял, как нелегко носить чужую личину.

– Прекрасная погода, не правда ли? – обратился к нему грузный широколицый человек с седым бобриком.

Слова эти были произнесены по-немецки, и Михаил едва не ответил по-немецки же, что да, погода для второй половины ноября действительно редкая. Остановила его мысль о Цвеклинском: едва ли этот человек знал немецкий. Вежливо улыбнулся:

– Пшепрошу пана, – не розумию.

Немец сразу потерял к нему интерес.

Самым нежелательным было бы присутствие в купе поляков. Приходила даже нелепая мысль, что среди них может оказаться какой-нибудь знакомый Цвеклинского. К его облегчению, когда поезд тронулся, они по-прежнему оставались в купе вдвоем с немцем.

Добытые Липецким документы благополучно выдержали проверку на границе. Это принесло огромное облегчение. Ведь в глубине души Михаил допускал, что находится в поле зрения польской контрразведки.

И теперь, поглядывая в окно на мелькавшие там и тут красные черепичные крыши немецких мыз, он думал, что, пожалуй, несколько переоценил дефензиву. Впрочем, Воронин наверняка сказал бы: переоценить противника лучше, чем недооценить.

Как это ни парадоксально, в Германии, в стране, против разведки которой