Боги, гробницы, ученые - Курт Церам

тем временем не стояла на месте. Решающие шаги здесь сделали, в частности, французский исследователь немецкого происхождения Оп-перт и ирландец Хинкс.

Сравнительная наука, и прежде всего сравнительное языкознание, совершила буквально чудеса. Используя всё более точные знания авестийского языка и санскрита, а также всех основных языков индоевропейской группы, лингвисты вскрыли грамматическую структуру древнеперсидского языка. Общими усилиями поистине интернациональное содружество ученых расшифровало примерно 60 знаков древне-персидской клинописи.

Затем Роулинсон и другие исследователи приступили к изучению остальных столбцов Бехистунской надписи, которая превосходила по объему весь прежде собранный материал. И вот тут-то Роулинсон сделал открытие, которое сразу же поколебало веру в возможность дальнейшей дешифровки текстов, в особенности текстов Ботты.

Как мы помним, и в персепольских текстах, и в Бехистунской надписи ясно различались три разных языка.

Гротефенд уверенно определил место, которое легче всего поддавалось дешифровке, – средний столбец текста, составленный на древнеперсидском языке. Поскольку хронологически язык этот был наиболее близок нам, появилась возможность провести определенные параллели с уже известными языковыми группами. Этот средний столбец Гротефенд назвал клинописью первого рода.

Генри Кресвик Роулинсон

(1810–1895)

Преодолев трудности, связанные с дешифровкой среднего столбца, ученые обратились к двум остальным. Дешифровка второго столбца – клинописи второго рода – связана прежде всего с именем датчанина Вестергарда (первые результаты его исследований были опубликованы в 1854 году в Копенгагене). Заслуга дешифровки клинописи третьего рода принадлежит отчасти Опперту, а отчасти опять-таки Генри Роулинсону, который к этому времени стал уже генеральным консулом в Багдаде.

При исследовании клинописи третьего рода уже в самом начале было сделано потрясающее открытие: клинопись первого рода – это буквенное письмо, основанное на алфавите, в основе своей весьма схожем с западноевропейскими, знаки которых одновременно являются и звуками. Каждая группа знаков означала здесь, как правило, букву.

В клинописи третьего рода, которую исследовали теперь, каждый отдельный знак означал слог, а иногда даже и целое слово. В некоторых же случаях – они по мере исследования становились всё многочисленнее – один и тот же знак мог означать различные слоги и даже совершенно различные слова. Более того, в конце концов выяснилось, что такие случаи являются скорее не исключением, а правилом.

Исследователи пришли в замешательство.

Представлялось совершенно немыслимым пробиться сквозь эти дебри многозначности. Статьи о клинописи, опубликованные главным образом Роулинсоном, упорно, впрочем, подчеркивавшим, что, несмотря на все трудности, прочитать тексты все же можно, вызвали волнение в ученом мире и взрыв отчаяния среди дилетантов.

В развернувшуюся дискуссию ввязались и посвященные, и профаны. «Неужели нас действительно хотят всерьез уверить, что столь запутанная письменность когда-то существовала? – вопрошали в научных и литературных приложениях газет известные и неизвестные авторы, специалисты и неспециалисты. – А если она и в самом деле существовала, то разве возможно ее прочитать?» И многие открыто заявляли: пусть ученые, утверждающие это, и прежде всего сам Роулинсон, прекратят свои «антинаучные забавы».

Приведем для наглядности только один пример. Звук «р» изображается шестью различными знаками в зависимости от того, в какой слог он входит: «ра», «ри», «ру», «ар», «ир», «ур». Если к этим слогам добавляется еще согласный звук, то путем сложения каждых двух звуков образуются особые знаки для «рам», «мар» и т. п.3 Многозначность основывается на том, что несколько знаков, объединенных в одну группу, теряют в результате свое первоначальное значение и выражают совершенно иное понятие или имя. Так, например, группа знаков, составляющих имя Навуходоносор (правильнее – Набукудурриуцур), прочитанных в слоговом значении, дает Ан-па-ша-ду-шеш4.

В разгар всей этой работы, когда, на взгляд неспециалиста, сумятица достигла предела, некий археолог нашел в одной из подземных комнат Куюнджика – там, где производил свои раскопки Ботта, – сотни глиняных табличек. Эти таблички, изготовленные, очевидно, для учебных целей (впоследствии ученые определили, что они относятся к VII веку), содержали не что иное, как расшифровку значений клинописных знаков в их отношении к буквенному письму5.

Значение этой находки трудно переоценить. Ведь это были настоящие словари! Они требовались школьникам, изучавшим основы клинописи в те времена, когда старая силлабическая письменность и письмо-рисунок начали постепенно заменяться более простым алфавитным письмом.

Один за другим археологи стали находить многочисленные «учебники», причем не только для начинающих, и «словари», в которых рядом со значением слова в шумерском языке (он еще употреблялся жрецами и судейскими) стояло его значение в аккадском. Отыскались даже своего рода «энциклопедии», содержащие названия чуть ли не всех предметов обихода, перечисленные сначала по-шумерски, а затем по-аккадски.

Но какой бы значительной ни была эта находка, сама по себе, в силу своей внутренней неполноценности, она могла дать ученым в лучшем случае всего лишь некоторые общие данные. Только специалистам известно, каких трудов стоила дешифровка первых текстов, какую работу пришлось проделать исследователям, часто шедшим окольными путями, а то и плутавшим. Сколько труда затратили они, прежде чем смогли с уверенностью сказать: «Да, несмотря на многозначность, мы в состоянии прочесть и самые сложные клинописные тексты»!

В частности, когда Роулинсон после периода всеобщего замешательства решился объявить, что готов публично доказать справедливость такого утверждения (и подвергся за это поношениям, как это нередко бывало с пионерами той или иной значительной области знаний), Королевское азиатское общество пошло на необычный, не имеющий прецедентов в истории науки шаг.

Четырем крупнейшим знатокам клинописи разослали в запечатанных конвертах копии никому до того не известного, недавно найденного большого ассирийского клинописного текста с просьбой расшифровать его и вернуть также в запечатанном виде, причем никого из четверки не уведомили, что такие же копии посланы трем другим.

Этими четырьмя учеными были англичане Роулинсон и Толбот, ирландец Хинкс и француз Опперт. Каждый принялся за работу, не подозревая, что тем же самым заняты трое коллег. Каждый работал по собственному методу. Закончив, они запечатали переводы в конверты и отослали назад. Специальная комиссия сверила тексты. И то, что еще совсем недавно казалось невероятным, в чем во всеуслышание сомневались, стало действительностью: да, несмотря на всю сложность, силлабические письмена поддавались прочтению – все четыре перевода были почти идентичны.

Разумеется, эта необычная проверка не могла не вызвать у многих ученых чувства горечи. Их оскорбил такой, рассчитанный на одобрение профанов, но недостойный науки, метод выяснения истины.

Так или иначе, в 1857 году в Лондоне была обнародована «Надпись Тиглатпаласара, царя Ассирии, переведенная Роулинсоном, Толботом, д-ром Хинксом и Оппертом» – одно из самых блестящих и убедительнейших доказательств возможности расшифровки этой письменности. Оказалось, что, несмотря на все трудности, удается, следуя различными путями, прийти к одним и тем же научным результатам.

Исследования