Поль Феваль-сын - Кокардас и Паспуаль

– Позвольте мне! Ни женщинам, ни солдатам никогда не приходилось платить в моем присутствии. Прощайте, милые дамы, и вы, господа, большое спасибо за внимание, которое вы нам оказали. Возможно, мы еще долго будем вспоминать сегодняшнюю встречу.

– Мы остаемся здесь? – шепотом осведомился интендант, который собирался продолжить беседу с мастерами фехтования на улице.

– Сиди на месте, – ответил Гонзага.

Мадемуазель Дорбиньи не получила никакого подарка от Пейроля. Нивель также не добилась того, чего хотела, и с порога еще раз взглянула с сожалением на ускользающую добычу. Распрощавшись с танцовщицами, мастера двинулись в одну сторону, а веселые прелестницы в другую, так что в кабачке стало пустынно и тихо.

Гонзага повернулся к Лиане де Лонпре и с изумлением увидел, что та смертельно побледнела. Взгляды их встретились и скрестились, словно два клинка: во взоре баронессы читался тревожный вопрос; в глазах принца – подозрение и угроза. Пейроль смотрел на обоих, но ничего не мог понять в этом немом разговоре. Наконец мадам де Лонпре наклонилась к принцу и произнесла еле слышно:

– Мне нужно вам кое-что сказать наедине.

Гонзага, притворяясь удивленным, ответил так же тихо:

– Вы, наверное, ошиблись, мадам… Мне не знакомо ваше лицо.

Он ясно видел, что узнан, однако хотел получить подтверждение от самой Лианы. Она наклонилась к нему еще ближе и повторила:

– Филипп Мантуанский, я хочу видеть тебя наедине.

– Имя, которое вы назвали, еще раз доказывает, что вы ошиблись. Отчего вы решили, что я тот человек, которого вы будто бы узнали во мне?

– По этому кольцу, потому что второго такого нет, – сказала она, указывая на перстень с маленьким черным алмазом.

– Кроме меня, никто не должен знать секрет перстня… а я никому его не доверял!

– Ты ошибаешься, Филипп! Бывают мгновения страсти, когда человек рассказывает о себе все помимо собственной воли: некоторые об этом забывают, зато другие помнят! Это доказывает, что ты меня никогда не любил, тогда как я люблю тебя доныне!

Принц вздрогнул. Несколько минут назад он решил, что ему следует купить эту женщину, которая некогда была его любовницей. Он даже рассчитывал сохранить инкогнито, прибегнув к помощи Пейроля. Ему казалось, что эта легкомысленная пустышка пойдет на предательство с легким сердцем, но не станет вспоминать прошлое или предаваться угрызениям совести. Разве не купил он когда-то ее тело? Она отдалась ему с равнодушной непринужденностью, словно бы речь шла о вещах совершенно естественных. Неужели теперь она заслуживает иного отношения, и с ней нужно будет обращаться, как с верной союзницей, а не как с глупой вертихвосткой, свершающей грех по неведению?

Лиана ничего не смогла прочесть на внешне бесстрастном лице принца, а потому произнесла глухо и взволнованно:

– В оправе камня содержится капля яда… достаточно лишь смазать им губы человека, чтобы убить его. Это так?

Гонзага вспомнил, наконец, что действительно раскрыл секрет одному только живому существу в мире – и это была Лиана де Лонпре. Он ответил медленно и отчетливо:

– Это так!

В глазах маленькой баронессы вспыхнула страсть.

– Я принадлежу тебе! – прошептала она, задыхаясь от волнения. – И всегда тебе принадлежала! Даже если этот яд прольется на мои губы, я скажу: Филипп, я люблю тебя!

Принц поклонился, сочтя, что сцена несколько затянулась. Теперь он был вполне уверен в верности Лианы. Она отдавала ему не только душу, но и сердце в придачу. Впрочем, в чувствах ее он совершенно не нуждался: эту женщину можно было использовать как орудие мести; когда же она исполнит свое предназначение, от нее нужно будет избавиться. Так бросают в печь для переплавки сломанный клинок.

Возможно, маленькая баронесса и не преувеличивала, говоря, что яд предназначается для нее самой!

Он спросил торжественно:

– Ты готова подчиняться мне?

– До смертного часа!

– В таком случае следуй за мной, – произнес Гонзага, вставая с места и направляясь к дверям.

Они вышли из кабачка вместе, а за ними следовал Пейроль; в дороге Филипп Мантуанский незаметно снял с пальцев все перстни и опустил в карман, дав себе мысленно клятву никогда больше не носить их, ибо даже одного хватило, чтобы маска оказалась сорванной с его лица.

III

ПОСЛЕДНИЙ ВЫЗОВ

Всего лишь через месяц после встречи принца Гонзага с мадам Лонпре Париж и вся Франция погрузилась в траур вследствие ужасающего несчастья – пожара на ярмарке Сен-Жермен. Филипп Мантуанский нанес, наконец, рассчитанный удар, приказав поджечь торговые ряды в тот момент, когда там находились Лагардер и Аврора.

Но адским планам принца не суждено было осуществиться. Среди обугленных обломков и бесчисленных трупов были найдены живыми и невредимыми пятеро: Лагардер, его верные друзья Кокардас и Паспуаль, а также две молодые женщины, во имя которых граф претерпел столько лишений и мук. Они успели укрыться в каменном гроте, где хранили свои товары оружейники.

Филипп Орлеанский, совсем недавно сложивший с себя обязанности регента по случаю совершеннолетия Людовика XV, отправился на утренний выход короля и поведал своему юному повелителю о поразительной одиссее Анри де Лагардера. По разрешению его величества на графа была возложена почетная миссия покарать собственной рукой негодяя, чья безжалостная месть привела к гибели множество невинных людей.

Среди мертвых был обнаружен и труп мадам де Лонпре. В груди у нее торчал кинжал: по всей видимости, она также пала жертвой своего рокового любовника. Но сам итальянский принц был жив; ему не удалось бежать из Парижа, и он забаррикадировался в Мантуанском дворце на улице Монмартр. Эту новость сообщила Флор Мелани Льебо, жена полицейского прево из Шартра, которая по чудесному совпадению остановилась именно в этом доме.

С согласия короля Лагардер и мастера фехтования, взяв себе в помощь несколько лучников, окружили дворец, принадлежавший сьеру де Ламоту. Понадобился настоящий штурм, чтобы взломать тяжелые двери. Однако все усилия оказались тщетными: хотя здание было обыскано от чердака до подвала, не удалось обнаружить никаких следов Гонзага и его приспешников. Преступники бежали через потайной выход, ведущий на улицу Мютен.

На следующий день после схватки улица Монмартр пребывала в величайшем возбуждении. С самого рассвета жители ее стали собираться вокруг Мантуанского дворца, и к полудню их собралось столько, что они запрудили мостовую. Предметом толков служили события предшествующей ночи, и, как всегда, нашлось множество очевидцев, видевших своими собственными глазами: именно от этих людей исходили самые фантастические подробности ночного штурма.