Синтия Хэррод-Иглз - Длинная тень

– А принц не подумает, что вы его бросили? – спросила Аннунсиата.

– Я всегда могу сослаться на возраст, – ответил Ральф, отпуская повод Орикса и позволяя ему заигрывать с новичком. – В отличие от бедного Хьюго, который с большим удовольствием ехал бы рядом с вами, чем с королевской семьей.

Когда они подъехали к Итон Уику, вся кавалькада уже скрылась из вида, но они не особенно старались догнать ее. После свадьбы Хьюго супруги сумели найти общий язык и очень сблизились; по безмолвному соглашению, никто из них никогда не упоминал о том скандале. Отношение Ральфа к Аннунсиате было скорее отношением отца к дочери, брата к сестре, но никак не мужа к жене. Аннунсиата восприняла это с большим облегчением, будто вернулась в детство и он снова был ее другом и защитником, как в давние времена, когда они еще и не помышляли о женитьбе.

– Что ты о нем думаешь? —внезапно спросил Ральф, когда они пересекали ручей, въезжая в полосу молодого леса.

– О ком? О принце? – спросила Аннунсиата, замерев от неожиданности.

Ральф улыбнулся.

– Нет, о Хьюго! Мне кажется, ты им довольна.

– О да! Он стал гораздо лучше. Женитьба пошла ему на пользу. Я думаю, в Каролин есть нечто большее, чем я предполагала.

– Вряд ли это заслуга Каролин, – заметил Ральф; Аннунсиата удивленно посмотрела на мужа, а он продолжал:

– Единственный человек на свете, которого любит Хьюго, – конечно, кроме самого себя – это ты. Теперь он стал твоим любимым сыном и занимает в твоем сердце главное место. Он счастлив!

– Ральф, что за бред ты несешь! – недоумевая, сказала Аннунсиата. – Он мне нравится больше потому, что лучше себя ведет.

Ральф покачал головой, улыбаясь еще шире.

– Он лучше себя ведет, потому что больше тебе нравится! Он же всегда ревновал тебя к Джорджу. Даже я это видел.

Тень набежала на лицо Аннунсиаты, как и всегда при упоминании о любимом сыне.

– Как бы я хотела, чтобы Джордж был здесь, – очень тихо сказала она.

«А Хьюго – нет!» – подумал Ральф, а вслух произнес:

– Я никогда, не мог воспринимать тебя как мать Хьюго. Ты до сих пор кажешься мне такой молодой.

Аннунсиата счастливо улыбнулась в ответ на комплимент, и супруги пришпорили коней. Подъезжая к Дорни, она вспомнила об Арабелле, и улыбка превратилась в болезненную гримасу.

– Я всегда волнуюсь, даже тогда, когда она ведет себя вполне прилично, – ответила она на немой вопрос Ральфа. – И никогда не знаю, что она выкинет через минуту. А особенно мне страшно, когда она тиха. По-моему, именно в это время в ее голове зарождаются самые ужасные планы.

– Например, положить дохлую мышь в карман Берч? – спросил Ральф.

– Об этом я совсем забыла, – расхохоталась Аннунсиата. – О, бедная Берч! Я никогда не слышала, чтобы люди так громко визжали, должно быть, она чувствовала себя не лучшим образом.

– Да, это была очень дохлая мышь, – со смехом согласился Ральф.

– Берч так и не простила ее.

– Берч не простила ее за жесткие волосы, которые так и не захотели завиваться, – сказал Ральф, заливаясь еще громче. – Она мечтала, чтобы твоя дочь была похожа на тебя. Хотя, может быть, в конце концов так оно и есть – не лицом, так характером. Ты еще не забыла, как тебя пороли в детстве?

– Я никогда не делала таких вещей, как Арабелла, – горячо возразила Аннунсиата, но, перехватив изумленный взгляд Ральфа, смягчилась и продолжила: – Во всяком случае, таких ужасных. Ну, Ральф, скажи, ради Бога, что мне делать с этой девчонкой?

– Выдай ее замуж, – ответил Ральф. – Как только у нее появятся муж и пара детей, она успокоится. Помнишь ту рыжую кобылу, которую никто не мог объездить?

– Ты имеешь в виду Орифламму? Да, да, конечно!

– В конце концов я нашел ей достойную пару, и она принесла мне трех отменных жеребят, после чего успокоилась навсегда и стала тихой, как старая плужная кляча.

– Звучит красиво, – сказала Аннунсиата. – Но найти мужа – проблема.

Ральф ответил просто, будто это была самая обычная вещь на свете:

– Выдай ее замуж за Мартина.

Полог на кровати был задернут твердой рукой, свечи погашены, звуки шагов и шепчущихся голосов затихли. Кто-то рассмеялся; шелковые гардины, которыми была задрапирована дверь, зашуршали; кто-то произнес фразу, конец которой звучал: «...еще вина!»; затем донесся звук окончательно захлопнувшейся двери. Внезапно темнота показалась плотной и полной звуков. Арабелла слышала дыхание Мартина, и ощущение его близости действовало на ее тело сильнее, чем если бы он действительно до нее дотронулся. Ей казалось, что кожа напряжена до звона, а растущая боль в груди заставила понять, что она все еще сдерживает дыхание.

Выдох получился громким, и Мартин, словно приняв его за сигнал к действию, придвинулся. В темноте она ничего не видела, но ощущала движение простыни сверху и матраса снизу, а его дыхание казалось жарким и многозначительным. Арабелла была напугана, ката кролик, попавший в лисью нору.

– Не прикасайся ко мне! – заверещала она. Движение замерло, но тут же возобновилось.

– Арабелла... – начал он убедительным тоном, но она не поддавалась никаким уговорам.

– Не трогай меня! Если дотронешься, я... я... я убью тебя!

Ее голос зазвенел, она была близка к истерике, и Мартин замер.

– Хорошо, – сказал он, – я не трону тебя. Успокойся, Арабелла. Ты же видишь, я не двигаюсь. Успокойся же.

Мартин лежал тихо, прислушиваясь, она дышала, как загнанный заяц. Постепенно дыхание стало ровнее, хотя напряжение еще чувствовалось. Спустя некоторое время он сказал:

– Ты не хочешь мне объяснить, что случилось? Этот голос был хорошо знаком Арабелле, и, пока он говорил, она внутренним взором представляла лицо Мартина, точно зная, какое выражение сопровождало его интонацию: губы растянуты в полуулыбке, от мягкого удивления уголки глаз сощурены. Именно так он иногда смотрел на ее мать, когда та была вне себя от ярости. И на ее сводного брата Чарльза, которого все домашние звали Карелли, когда тот, еще не умея говорить, просил о чем-то Мартина на своем тарабарском языке. Голос и лицо были знакомы и не страшны, но ситуация... В темноте Мартин казался огромным, всесильным мужским существом, которое подавляет, приказывает и наказывает за неповиновение.

– Я не хочу тебя, – прошептала Арабелла, и в ее голосе звучал истинный страх. Удивительно, ведь, проведя полжизни с лошадьми, она должна была знать, как устроена жизнь. И почему это ее так пугает? И все же Мартин понимал, что она действительно боится. Он попытался представить себе, о чем она думает, но это ему не удалось. Арабелла тоже размышляла о лошадях. Она вспомнила, как могучий жеребец Кингс Кап покрывал кобыл своим мускулистым телом, как покусывал зубами их холку, заставляя уступить, вспомнила, как они вращали глазами и ржали, будто им было больно. А в самой глубине ее сознания жила мысль, о которой она помнить не хотела: как-то раз Кингс Кап покрывал очень юную маленькую кобылку и своим огромным весом сломал ей таз. Тогда Ральф был вынужден забить ее.