Александр Дюма - Сорок пять

– Для чего?

– Я вас не совсем понял.

– Вы хотите затеять ссору? – флегматично произнес Эрнотон. – Напрасное старание!

– А почему бы я стал искать с вами ссоры? Разве я вас знаю? – презрительно возразил Сент-Малин.

– Отлично знаете, сударь, – сказал Эрнотон. – Во-первых, потому, что там, откуда мы оба сюда явились, мой дом находится всего в двух лье от вашего, а меня, как человека древнего рода, все вокруг хорошо знают. Во-вторых, потому, что вы взбешены, видя меня в Париже, – вы ведь воображали, что вызвали вас одного. И наконец, потому, что король поручил мне хранить это письмо.

– Ладно, пусть так! – вскричал Сент-Малин, побледнев от ярости. – Согласен, что все это правда. Но из этого следует…

– Что именно?

– Что рядом с вами я чувствую себя плохо.

– Уходите, если вам угодно. Черт побери, не я стану вас задерживать.

– Вы делаете вид, что не понимаете.

– Напротив, милостивый государь, я вас отлично понимаю. Вам хотелось бы отнять у меня письмо и везти его самому. К сожалению, для этого пришлось бы меня убить.

– А может быть, этого-то мне и хочется!

– Хотеть и сделать – две разные вещи.

– Спустимся вместе к реке, и вы увидите, не одно ли и то же для меня – захотеть и сделать.

– Милостивый государь, когда король поручает мне везти письмо…

– Что же тогда?

– Тогда я доставлю его куда следует.

– Я силой отниму его у вас, хвастунишка!

– Вы, надеюсь, не вынудите меня размозжить вам череп, словно бешеной собаке?

– Вас?

– Конечно: у меня при себе пистолет, а у вас его нет.

– Ну, ты мне за это заплатишь! – сказал Сент-Малин, осаживая свою лошадь.

– Надеюсь, после того, как поручение будет выполнено.

– Каналья!

– Пока же, умоляю вас, сдерживайтесь, господин де Сент-Малин. Ибо мы имеем честь служить королю, а у народа, если он сбежится, услышав, как мы ссоримся, создастся очень худое мнение о королевских слугах. И кроме того, подумайте, как станут ликовать враги его величества, видя, что среди защитников престола царит вражда.

Сент-Малин рвал зубами свои перчатки. Из-под его оскаленных зубов текла кровь.

– Легче, сударь, легче, – сказал Эрнотон, – поберегите свои руки, им же придется держать шпагу, когда у нас с вами до этого дойдет.

– О, я сейчас подохну! – вскричал Сент-Малин.

– Тогда мне и делать ничего не придется, – заметил Эрнотон.

Трудно сказать, до чего довела бы Сент-Малина его все возрастающая ярость, но внезапно, переходя через Сент-Антуанскую улицу у Сен-Поля, Эрнотон увидел чьи-то носилки, вскрикнул от изумления и остановился, разглядывая женщину, чье лицо было полускрыто вуалью.

– Мой вчерашний паж, – прошептал он.

Дама, по-видимому, не узнала его и проследовала мимо, глазом не моргнув, но все же откинувшись в глубь носилок.

– Вы, помилуй бог, кажется, заставляете меня ждать, – сказал Сент-Малин, – и притом лишь для того, чтобы заглядываться на дам!

– Прошу извинить меня, сударь, – сказал Эрнотон, снова тронувшись в путь.

Теперь молодые люди быстрой рысью помчались по улице предместья Сент-Марсо; они не заговаривали даже для перебранки.

Внешне Сент-Малин казался довольно спокойным. Но на самом деле его мышцы дрожали от гнева.

Ко всему он еще заметил, – и, как всякий отлично поймет, это открытие его отнюдь не смягчило, – ко всему он еще заметил, что, как бы хорошо он ни ездил верхом, при случае он не смог бы угнаться за Эрнотоном, ибо конь его оказался гораздо слабее и был уж весь в мыле, хотя проехали они еще очень небольшое расстояние. Это весьма озабочивало Сент-Малина. Словно желая отдать себе полный отчет в том, на что способен его конь, он принялся понукать его и хлыстом и шпорами, что вызвало между ним и лошадью ссору.

Дело происходило на берегу Бьевры.

Лошадь не стала тратить сил на красноречие, как это сделал Эрнотон. Но, вспомнив о своем происхождении (она была нормандской породы), она затеяла со своим всадником судебный процесс, который он проиграл.

Сперва она осадила назад, потом встала на дыбы, потом сделала прыжок, словно была бараном, и устремилась к Бьевре. Там она бросилась в воду, где и освободилась от своего всадника.

Проклятия, которыми принялся сыпать Сент-Малин, можно было слышать за целое лье, хотя их наполовину заглушала вода.

Когда ему удалось встать на ноги, глаза у него вылезали на лоб, а лицо изборождено было струйками крови, истекавшими из расцарапанного лба.

Сент-Малин огляделся по сторонам: лошадь его уже поднялась вверх по откосу, и виден был только ее круп, из чего следовало, что голова ее повернута была в сторону Лувра.

Сент-Малин понимал, что, разбитый усталостью, покрытый грязью, промокший до костей, окровавленный, весь в ссадинах, он не сможет догнать свою лошадь: даже попытка сделать это была бы смехотворной.

Тогда он припомнил слова, которые сказал Эрнотону. Если он не пожелал одно мгновение подождать своего спутника на улице Сент-Антуан, можно ли было рассчитывать, что спутник этот прострет свою любезность до того, что станет ожидать его часа два на дороге?

Это рассуждение заставило Сент-Малина от гнева перейти к самому беспросветному отчаянию, особенно когда он увидел из ложбинки, где находился, как Эрнотон молча пришпорил своего коня и помчался наискось по какой-то дороге, видимо, по его мнению, кратчайшей.

У людей, по-настоящему вспыльчивых, кульминация гнева – вспышка безумия.

Некоторые принимаются бредить.

Некоторые доходят до полного физического и умственного изнеможения.

Сент-Малин машинально вытащил кинжал: на один миг у него мелькнула мысль вонзить его себе в грудь по самую рукоятку.

Никто, даже он сам, не мог бы отдать себе отчет в том, как невыносимо страдал он в эту минуту. Подобный приступ может привести к смерти, а если выживешь – то постаревшим лет на десять.

Он поднялся по береговому откосу, руками и коленями упираясь в землю, пока не выбрался наверх.

Там он в полной растерянности устремил взгляд на дорогу: на ней ничего не было видно.

Справа исчез Эрнотон, помчавшийся, как видно, вперед. Прямо перед собой Сент-Малин уже не видел своего коня – он тоже скрылся.

В лихорадочно возбужденном мозгу Сент-Малина сменяли одна другую мрачные мысли, в которых он гневно ополчался и на других, и на себя самого, как вдруг до слуха его донесся конский топот, и справа, на дороге, избранной Эрнотоном, он увидел всадника.

Всадник вел под уздцы вторую лошадь.

Таков был результат предпринятого Карменжем маневра: он взял вправо, зная, что, если убегающую лошадь преследовать, она от страха помчится еще быстрей.