Лоуренс Шуновер - Блеск клинка

Пьер отдавал себе отчет в оказанном ему внимании. Он тщательно побрился, смотрясь в зеркало Абдула, надел новые синие чулки, синий бархатный камзол и туфли с меховой отделкой и предстал перед дверью в каюту капитана, которая находилась в трех футах от двери его каюты, где паж объявил о его прибытии и впустил его.

Из окон большой каюты открывался вид неспокойного моря. С севера дул холодный бриз, «Леди» находилась в одном из бесчисленных течений Эгейского моря, направленных на восток, поэтому северные волны встречались с восточными, и там, где они встречались, образовывались высокие пирамидальные гряды волн с пенящимися гребнями. Ветер подхватывал брызги и с шипением нес их горизонтально к берегам Египта, расположенным в шестистах милях. «Леди» танцевала на волнах как медведь в новом представлении, которого циркачи тренировали с помощью горячих железных пластинок. Пьер, уверено стоя на ногах, привыкших к морской качке, поклонился капитану. Капитан отдал поклон, его ноги уже и не помнили твердой земли, и предложил сесть в кресло, которое было точной копией его собственного кресла. В обществе, где существовали четкие различия, кого следует посадить в кресло со спинкой, а кого — с подлокотниками, мебель Джастина была очень практичной, потому что он никогда не знал, придется ему принимать скромного лоцмана или великого канцлера Константинополя.

Паж подал им приличный ужин, состоявший из хлеба и солонины, орехов, пикулей, корзины фруктов и бутылки хорошего французского вина, не содержавшего таинственных трав, потому что ни Джон Джастин, ни Пьер не страдали подагрой, зубной болью или кровохарканьем. Когда ужин был на столе, а бутылка вина надежно закреплена в маленькой скобе, которая предохраняла подобные предметы от падения на палубу, оба мужчины встали и капитан произнес длинную предобеденную молитву на латыни. Он говорил очень искренне, не спеша; Пьеру казалось, что каждое слово благодарности за скромный ужин идет из глубины души капитана. Пьер знал ответную часть молитвы. Он произнес ее на хорошем латинском языке, как и капитан, и Джастин заметил:

— Вас обучили как хорошим манерам, так и хорошей латыни, господин Пьер. Министр сказал мне, что вы своего рода лингвист. А вы владеете и греческим языком?

— Нет, сэр Джон. Очень сожалею. Мне бы он скоро пригодился в переговорах с лоцманами. Мы шли очень хорошо, правда?

— Пока хорошо, Пьер, но это, — и он указал ножом на неспокойное море за окнами, — вовсе не хорошо. В это время нам следовало быть в Хиосе или близко к нему. Теперь непонятно, когда мы попадем туда. Не беспокойтесь о лоцманах. Все они немного объясняются на языке, который считают французским, а если в Хиосе нам попадется глупый лоцман, на борту есть переводчик. Но должен сказать, что для меня остается тайной, как вы сможете выполнить поручение министра о снижении платы. Ведь она определена законом. Георг Франза, имперский канцлер в Константинополе, устанавливает ее. В Трапезунде она определяется великим герцогом Алексием. — Капитан хихикнул. — Он ненормально толстый евнух, Пьер, и один из проницательнейших людей, каких я знаю.

— Говорят, что у евнухов ясный ум, сэр Джон. Может быть, они способны сконцентрироваться лучше, чем большинство из нас. Если я чего-нибудь добьюсь в Константинополе, мне предоставлена возможность отправиться в Трапезунд.

— Я знаю, Пьер. Пожалуй, министр никогда не давал мне столь исчерпывающих указаний относительно кого-либо из официальных лиц. Я бы прочитал их вам, молодой человек, если бы не слова, которые заставили бы вас взорваться. Кроме того, — признался он, — я выбросил эти указания в море. Это тоже было частью полученных мною инструкций, и я честно выполнил их. Я не настолько глуп, Пьер, чтобы думать, что ваша миссия исчерпывается платой лоцманам. Какие еще у вас дела на борту моего судна?

— Плата лоцманов слишком высока, сэр Джон. Существует также проблема подушных налогов, которые идут в личные кошельки императоров; по крайней мере, так полагают. Эта своего рода дань составляет золотой фунт, взимаемый с каждого из пятидесяти человек на «Леди» каждый раз, когда она швартуется в Константинополе, и серебряный фунт за швартовку в Трапезунде. Это такая же плата, как при прибытии людей на постоянное жительство. В случае временного посещения, например, команды судна, деньги должны на самом деле браться в залог и возвращаться перед отправкой судна. Как вы знаете, они никогда не возвращаются.

— Честно говоря, я не знал. Этими делами занимается стюард. Ну, хорошо, это не мое дело, юноша. — Он поднял свой бокал за Пьера. — Я желаю вам удачи с платой лоцманам и подушными налогами. — Он сделал глоток и поставил бокал. — Я мог бы добавить, господин Пьер, что вы говорите очень правдоподобно, но выведываете крайне неумело. Возможно, вы действительно сумеете убедить греков в их неправоте. Однако в ваших собственных интересах, а не в моих, было бы завершить дело в Константинополе. Этот город гораздо гостеприимнее и значительно цивилизованнее, чем Трапезунд.

— Нет, сэр Джон. Я надеюсь на другое. Сам де Кози сказал мне, что трапезундские женщины — самые прекрасные в христианском мире. Это верно?

— Если бы не мой возраст, Пьер, я подумал бы, что вы действительно хотите это разузнать. Но весь Монпелье говорит о ваших успехах у дам и ваших прогулках при лунном свете. А что касается женщин Трапезунда, вы правы.

Пьер покраснел до корней волос при неявном упоминании о его прогулке с Клер. Он очень разозлился и не смог скрыть это.

— Ого! — очень громко воскликнул сэр Джон. Он был доволен, что сумел найти щелочку в хорошо подогнанных словесных доспехах своего гостя. — Мои слова настолько затронули вас, Пьер? Да, я нанес более сильный удар, чем хотел! Насколько я помню свою молодость, а я помню ее. Пьер, это выражение настоящей любви. Не вызывайте меня на дуэль на моем собственном корабле. Это не принято, к тому же я слишком стар. И я смиренно прошу у вас прощения. Монпелье — город сплетников. Она прекрасная девушка и благородная леди. Я желаю вам, Пьер, всего, что необходимо для успеха. — Капитан снова поднял за него свой бокал. — Неудивительно, что вы воспринимаете свое задание с такой серьезностью.

Пьер сказал:

— Спасибо вам, сэр Джон. Мой отец не смог бы лучше понять меня. Вы очень добры, сэр. Почему все зовут «Святую Евлалию» «Леди»?

— О, — ответил капитан, — это смешная история. — Он взял орех и разгрыз его своими крепкими зубами. — Первоначально «Святая Евлалия» называлась «Святым Лоуренсом» и была очень медлительной посудиной. Вы помните этого ленивого святого, Пьер?