Джеймс Купер - Палач, или Аббатство виноградарей

— Надо ли учить всех читать и писать? — вопросил бейлиф. — Будь Франц Кауфман неграмотен — никогда бы не принял он по ошибке чужую подпись за свою! Чтобы это понять, долго думать не надо. И другое: могли бы люди читать дурные книги, не знай они букв алфавита? Найдется ли здесь человек, который будет утверждать обратное? Пусть не робеет, но выйдет перед всеми и говорит смело: в Во нет инквизиции, мы уважаем споры. У нас свободное правительство, отеческое правительство, правительство с мягким характером, как всем вам хорошо известно; но правительство наше не поощряет грамотности, если она приводит к чтению дурных книг и подделыванию подписей. Собратья граждане, ибо все мы тут равны помимо некоторых отличий, о которых нет нужды упоминать, правительство наше существует для вашего блага, и оно удовлетворено своей деятельностью, направленной в первую очередь на ограждение себя и своих служителей от различных опасностей, хотя это на первый взгляд может показаться несправедливым. Парень, ты умеешь читать?

— Посредственно, дражайший бейлиф, — ответил Мазо. — Найдутся те, кто одолеет книгу с меньшим трудом, чем я.

— Полагаю, он имеет в виду хорошую книгу; но и сквозь плохую этот плут продирается, словно дикий кабан. Вот что значит учить грамоте невежественных! Нет более удобного способа развратить общество, заставить его закоснеть в скотстве, чем обучать невежественных! Просвещенный человек сумеет переварить знания, ибо жирная пища не повредит желудку, который привык к ней, но она окажется несъедобной для тех, кто питается скудно. Просвещение — это оружие, ибо знания обладают силой, а невежественный человек подобен ребенку, и обучать его грамоте — все равно что дать ребенку в руки ружье. Как невежественный использует полученные знания? Скорее всего, во вред себе и всем. Знание — щекотливая вещь; от него, как говорит Фестnote 126, впал в безумие даже мудрый и искушенный Павел, — так чего же можно ожидать от прямых невежд? Как тебя зовут, пленник?

— Томмазо Санти; друзья зовут меня иногда Сан Томазо, а враги — Маледетто; попросту можно звать меня Мазо.

— У тебя, как у всякого мошенника, огромное количество кличек. Ты заявил, что не умеешь читать…

— Не так, синьор! Я сказал, что…

— Клянусь Кальвином, ты говорил это, люди свидетели! Ты будешь отрицать собственные слова, плут, пред лицом правосудия? Ты обучен грамоте — я это вижу, плут, и я почти готов поклясться, что тебе и перо приходилось в руках держать; сказать правду, синьор Гримальди, не знаю, как вы на это глядите у себя по ту сторону Альп, но все наши несчастья происходят в основном от этих полуобученных плутов, которые, мошеннически набравшись знаний, используют их в преступных целях, не задумываясь о нуждах и правах общества.

— У нас свои трудности, как и везде, где находим человека с его себялюбием и страстями, синьор бейлиф; но не поступаем ли мы неучтиво по отношению к прекрасной невесте, отдавая предпочтение подобным людям? Не лучше ли будет прежде отпустить скромную Кристину, счастливицу в цепях Гименея, а потом уже заняться кандалами для этих пленников?

К изумлению всех, кому было известно природное упрямство бейлифа, которое только возрастало, а не смягчалось от кубка выпитого вина, Петерхен согласился с предложением синьора Гримальди весьма охотно и с любезностью, чего не бывало никогда, если высказывалось мнение, не рожденное им лично; хотя, как это случается с людьми, носящими сей титул, он изредка мог уступить права отцовства. Итальянцу он, однако, выказывал всяческое почтение, но за все время беседы не проявил его с большей очевидностью, чем теперь, мгновенно согласившись на предложение синьора Гримальди. Пленникам и стражам порядка велели отойти, но так, чтобы бейлиф не потерял их из виду; один из служителей Аббатства занялся свадебной процессией, которая в молчании следила за началом приготовлений.

ГЛАВА XVIII

Иди, мудрец! Обдумай все сомненья

Свои против благого Провиденья;

В чем ты несовершенство углядел:

Избыток — тут, там — недостаток дел;

Скажи, мир сокрушая самовластно.

Неправеден Господь, коль тварь несчастна.

Нет нужды снова перечислять всех участников брачного шествия, которым предназначались самые разнообразные роли. Они явились здесь в том же порядке, что и утром, при открытии праздничных торжеств. Юридическое осуществление брачной церемонии в присутствии бейлифа должно было свершиться как подготовка к более торжественному церковному обряду; множество любопытных уже прорвали цепь стражей порядка и столпились у возвышения: события реальной жизни вызывают обычно более сильный интерес, чем вымышленные картины. В течение дня в толпе задавались тысячи вопросов о невесте: никто не ожидал, что девушка, согласившаяся участвовать в столь многолюдном зрелище, окажется на редкость красивой и скромной. Никто о ней ничего не знал, а те, кто знал, предпочитали молчать; и, поскольку таинственность обычно подогревает любопытство, натиск толпы красноречиво свидетельствовал о том, как властно ожидание, вкупе со слухами, одерживает верх над праздными умами.

Но какие бы ни высказывались предположения о бедняжке Кристине, вплоть до самых злобных, большинство все же принуждено было сойтись на том, что она застенчива и наделена редкостной, изысканной красотой. Иной раз, правда, подчеркивалось, что красота невесты кажется искусственной, поскольку чересчур изысканна — и даже чрезмерна. Однако по большей части замечания отличались той счастливой пестротой и натянутостью, которые обнаруживаются во вкусах людей, ищущих себе развлечений; впрочем, навряд ли сыщутся похвалы без хотя бы малейших едких пятнышек злословия. Сочувствие толпы постепенно склонилось к безвестной девушке; пока она скромной поступью приближалась к возвышению, слышался одобрительный шепот: люди теснились с обеих сторон, желая получше ее рассмотреть.

Бейлиф в обычное время непременно осердился бы на сие пренебрежение правилами, предписанными правительством большинству, ибо был совершенно искренен в своих мнениях, пусть даже в основном нелепых, и подобно множеству честных людей, которые готовы при помощи хирургических щипцов бороться с последствиями, к каковым их приводят принципы, не терпел нарушения порядка. Но сейчас он был скорее польщен, нежели раздражен, наблюдая за толпой. Случай был все же не вполне официальный, и бейлиф, находясь под сильным влиянием горячительных напитков с соседних виноградников, был склонен вновь позволить распуститься цветам собственного красноречия, растущим на изобильной почве мудрости. Прорыв цепи он встретил с благодушным видом, как бы подбадривая смельчаков, количество которых немедленно возросло, отчего маленькое пространство, где должны были стоять главные участники церемонии, сузилось настолько, что двигаться и свободно стоять там стало почти невозможно. При таких условиях и началась церемония бракосочетания.