Иван Майский - Близко-далеко

Мортон осекся и недовольно пожал плечами.

– Если бы?.. – переспросила Мэри.

– Видишь ли, Мэри… – начал Мортон. – Лет тридцать пять назад в Кейптауне появился способный итальянский инженер Таволато. Но ему не повезло: влюбился в цветную красавицу и женился на ней, по-настоящему женился! Ну, после этого, конечно, его карьера была кончена… Здешнее белое общество этого не прощает. Итальянец с трудом перебивался… А мой сегодняшний гость – его сын. Он, пожалуй, еще способнее отца, учился в Италии… Чертовски умная голова! Но жаль – цветной!..

До сих пор Мэри просто не думала об этой стороне южноафриканской жизни и расовую дискриминацию негров и «цветных» в Кейптауне воспринимала как нечто само собой разумеющееся. Теперь ей впервые показалось, что тут есть над чем призадуматься.

Двумя днями позже Мортон пришел домой в великолепном расположении духа. Он удовлетворенно потирал руки и бодро мурлыкал какой-то мотив.

– Случилось что-нибудь приятное, дядя? – спросила Мэри.

– О да, очень приятное! – ответил дядя и, перейдя на доверительный тон, прибавил: – Этот Таволато – молодец! Его изобретение сэкономит нам в год по крайней мере сто тысяч фунтов! Благодаря его блестящей технической идее мы побьем наших конкурентов!

– Он много получит за свое изобретение?

– Разумеется! – кивнул головой Мортон. – Я заплачу ему триста фунтов, и он будет счастлив.

– Триста?..

– Не меньше!

– Но, дядя! – удивленно воскликнула Мэри. – Ты же говоришь, что изобретение сэкономит сто тысяч фунтов. Сто тысяч! Почему же изобретателю ты хочешь заплатить только триста? Разве это справедливо?

Мортон рассмеялся:

– Твоей головке недоступны такие вещи… Меня считают либеральным предпринимателем, я не прижимаю своих служащих и рабочих так, как мои коллеги и конкуренты. Но чего же ты хочешь? Промышленность на том и стоит, что предприниматель стремится извлечь наибольшую выгоду от каждого изобретения своего служащего. Конечно, кое-что получает и изобретатель – ровно столько, чтобы у него не пропала охота к дальнейшим поискам. Я плачу триста фунтов Таволато, – и он будет доволен, учитывая свое положение!.. Значит, все в порядке, и не о чем беспокоиться.

Мэри смутно чувствовала, что где-то в объяснениях Мортона есть фальшь. Как-то невзначай, словно сквозь дымку, в памяти Мэри возник образ Беккера с его прямыми и резкими обвинениями общественных порядков в Англии и ее владениях.

– Все-таки, – нерешительно сказала она, – триста фунтов – это слишком мало.

– Мало? – удивился Мортон. – Ну хорошо, я готов увеличить сумму до пятисот фунтов чистое баловство… Ведь Таволато цветной!

Впоследствии Мэри считала, что именно этот разговор положил начало крутому повороту всей ее жизни. Этот разговор как-то сосредоточил ее мысли на судьбе молодого инженера. И, когда через несколько дней она случайно встретила Карло Таволато около своего дома, он показался ей и значительнее, и красивее любого из ее кружка кейптаунской «золотой молодежи».

Она много думала о Таволато, и чем больше думала, тем больше он ей нравился. Здесь было сложное переплетение чувств: и чувство женщины к красивому и сильному мужчине, и чувство, похожее на то, какое испытывает мать к несправедливо обиженному ребенку.

Они встречались еще несколько раз, случайно, невзначай, то на улице, то у входа в дом. Мэри, едва кивнув головой, почти неслышно произносила: «Добрый день», а Таволато, низко склонив голову, сдержанно отвечал: «Добрый день, мисс Мортон…»

Незначительность этих редких встреч стала злить Мэри. Ей хотелось, наконец, заговорить с ним, узнать, какие мысли таятся за его высоким смуглым лбом, какие чувства живут в его широкой груди.

Однажды на горной прогулке в окрестностях Кейптауна, карабкаясь по скалам, Мэри далеко опередила свою компанию. Неожиданно на крутом повороте тропинки она лицом к лицу столкнулась с Таволато. Молодой инженер, одетый в спортивный костюм, шел глубоко задумавшись. Оба смутились, и, чтобы скрыть смущение, завязали разговор, обыкновенный разговор альпинистов – о трудных скалах в этой местности, о способах подъема, о последних спортивных новостях. Но для обоих он был полон скрытого значения, точно каждое слово имело второй, сокровенный смысл.

Когда послышались голоса отставших друзей Мэри, Таволато быстро сказал:

– Им лучше не видеть меня здесь…

Он рванулся было за скалу, но на мгновение остановился, пожал руку Мэри и взволнованно прибавил:

– Этих минут я никогда не забуду…

С того дня Мэри в думах своих уже не расставалась с Карло, мысленно вела с ним длинные разговоры, по каждому поводу ей приходило в голову: а как бы он посмотрел на это? А как бы он поступил в таком случае?

Таволато, приходивший часто в дом Мортона для доклада, всегда держался подчеркнуто сдержанно, как человек, воспитанный в условиях южноафриканского расизма. Мог ли он решиться первым сделать шаг к сближению с белой девушкой?

Инстинктом Мэри догадывалась, что этот умный и, видимо, смелый человек не может, не смеет переступить через черту, отделяющую белых от черных и «цветных», что эта черта грозит превратиться в глухую стену между ними. Все яснее становилось, что первое слово должна сказать она сама. Но против этого в девушке восставало все: женское самолюбие и традиции прошлого, навыки воспитания и расовые предрассудки… Все чувства Мэри пришли в смятение, вступили между собой в борьбу, превратили ее дни и ночи в клубок неутихающих, злых противоречий.

В эти дни Мэри прочитала в одной из лондонских газет занимательное сообщение о том, как в России простая цыганка стала доктором биологических наук, профессором. Вместе с мужем, русским по национальности, тоже биологом, она руководит крупной научной лабораторией.

«Как же так! – думала она. – Простая цыганка?.. Да ведь к ним в Англии относятся с таким презрением!..»

Эта история сильно взволновала девушку. «Да-да, в университетском кружке, – вспомнила она, – Беккер рассказывал, что в России нет расовой дискриминации, что все нации там равноправны и молодые люди различных народов и рас могут свободно любить друг друга, свободно создавать семьи. Разве в этом есть что-либо плохое?»

Неделю спустя Мэри решилась. Когда Карло опять пришел к своему патрону, Мэри сунула ему в руку клочок бумаги. Торопливым почерком на нем было написано: «В ближайшее воскресенье в полдень будьте в горах, на том месте, где мы уже встречались».

Выбежав из комнаты, она прижала руки к щекам: шаг, решающий всю дальнейшую жизнь, сделан. На глазах ее показались слезы…

Час, проведенный Мэри и Карло на скале, прошел очень сумбурно. Никто не обмолвился ни словом о самом сокровенном, о будущем… Зато они много говорили о своем прошлом, о своем воспитании, о несправедливостях жизни, о бездушии окружающей среды. Говорили быстро, отрывочно, беспорядочно, то и дело перебивая друг друга.