Синтия Хэррод-Иглз - Подкидыш

– Его привезли, Энис, – оно у нас! – крикнула Элеонора, показывая няньке флакон.

Энис вскочила на ноги, прижав руки к горлу и не сводя глаз с крошечной бутылочки. Это была их последняя надежда... У Элеоноры так сильно дрожали пальцы, что она не могла даже откупорить флакон, и в конце концов ей пришлось передать его Энис, а самой в полном изнеможении опуститься на стул, молитвенно сложив руки и вглядываясь в лицо мужа. Энис плеснула в чашку немного молока и добавила туда несколько капель лекарства, как учил доктор, на случай, если снадобье все-таки привезут; потом нянька приподняла голову Роберта с подушки и влила молоко ему в рот. Несколько секунд ничего не происходило, потом он задохнулся и судорожно глотнул; остатки молока тонкой струйкой побежали из уголка его рта.

– Нам нужно давать ему лекарство через каждые четыре часа, – напомнила Энис.

– Да, – кивнула Элеонора. Их взгляды на миг встретились, и женщины тут же отвернулись в разные стороны, устыдившись того смешанного чувства страха и надежды, которое прочли в глазах друг друга.

Кончился долгий вечер, и наступила еще более длинная ночь. Каждые четыре часа они давали по глотку молока, смешанного с настойкой, лежавшему в беспамятстве человеку, сами толком не зная, чего они ждут, и даже не уверенные в том, что бесценное лекарство попадает больному в горло. Свечи догорели почти до конца, потом замигали и одна за другой погасли. Огонь в камине тоже опал, оставив лишь подернутые пеплом тлеющие угольки, а две женщины в полудреме сидели по обе стороны постели больного. В доме царила гробовая тишина; ночь за закрытыми окнами была черна и тоже безмолвна. Казалось, наступил конец света, после которого уже ничего не будет.

Очнувшись в этой неземной тишине от беспокойно го сна, Элеонора обнаружила, что комната полна какого-то серого света, жемчужного света приближающегося утра. Птицы еще не пробудились и не завели своих ранних песен. Должно быть, пора опять давать лекарство, подумала женщина и, тяжело поднявшись со стула, проковыляла на затекших ногах к постели. Все происходящее казалось Элеоноре нереальным, словно она сама тоже была в лихорадке. Это было результатом долгого сидения в неудобной позе, крайней усталости и нечеловеческого напряжения. Почти не чувствуя своего онемевшего тела и слегка дрожа от холода, Элеонора заметила, что огонь в камине почти погас. Это было плохо – надо было немедленно кликнуть кухонного мальчишку, чтобы он принес свежей растопки, пока еще тлели последние угольки.

Но тут женщина увидела лицо своего мужа и остановилась как вкопанная. Все другие мысли мигом вылетели у неё из головы. Он был мертв. Лицо его стало тихим и спокойным; на нем лежала печать той неземной умиротворенности, которая не оставила Элеоноре ни малейших сомнений в том, что Роберт скончался. Она поняла это даже прежде, чем до её сознания дошло, что в этой абсолютной тишине она не слышит уже ставшего привычным хриплого дыхания, с трудом вырывавшегося из груди больного. Все еще ощущая нереальность происходящего, Элеонора смотрела на просветлевшее лицо мужа и не чувствовала ничего, абсолютно ничего – ни печали, ни удивления. Ничего. В голове у женщины крутилась единственная мысль: «Теперь не надо разводить огонь в камине».

За окном первый проснувшийся дрозд издал в предутреннем сумраке несколько пробных трелей, звуки которых переливались, как росинки на траве, а потом запел в полный голос. Теперь уже незачем держать окна на запоре, подумала Элеонора. Внезапно её охватило непреодолимое желание немедленно глотнуть чистого, свежего воздуха, и она, подойдя к окну, настежь распахнула створки, впуская в спальню мягкие, душистые ароматы рассвета. Элеонора закрыла глаза и вздохнула полной грудью. Как странно, что эта упоительная свежесть, которая, проникая в легкие, бодрила, как доброе вино, могла стать смертельной для больного! И тут Элеонора услышала, как Энис тихонько вскрикнула:

– Госпожа! Посмотрите!

Элеонора обернулась. Несколько минут назад Энис тоже проснулась и, подойдя к постели, чтобы взглянуть на своего хозяина, увидела, что тот спокойно спит. Дыхание его было ровным и глубоким, а лоб – холодным и сухим. А потом в комнату ворвалась струя свежего воздуха и разбудила больного. Теперь глаза Роберта были открыты. Он посмотрел на Энис, а потом на Элеонору, явно узнавая их обеих. Он даже попытался улыбнуться им своими страшными, иссушенными губами.

– Элеонора, – прошептал он.

– О, мой дорогой, – вскричала она в ответ, – тебе стало лучше!

– Воздух... какой дивный аромат, – с трудом выговорил Роберт, пытаясь протянуть руку жене. – Элеонора...

Она опрометью пробежала через комнату и схватила его руку, а потом опустилась на колени рядом с постелью, прижав его пальцы к своей щеке, смеясь и плача одновременно.

– О Роберт, о Роберт, я думала, что ты умер, – призналась Элеонора. – Энис, беги и разбуди всех в доме... позови Джоба... скажи им всем... – и больше Элеонора уже ничего не могла выговорить из-за душивших её слез.

Это был какой-то странный, волшебный день, похожий на великий праздник. Новость, как на крыльях, моментально облетела весь дом. Хозяин выздоравливает! Слуги пели, занимаясь своими делами, и улыбались друг другу при встрече. Элеонора провела рядом с мужем весь день, как и тогда, когда Роберт лежал в беспамятстве, но теперь это не было утомительным бдением у постели умирающего. Сейчас это была безграничная чистая радость. Элеонора сидела рядом с Робертом, держа его руку в своих ладонях. Большей частью супруги молчали, перебрасываясь иногда несколькими словами, но сердце Элеоноры было переполнено счастьем: Господь услышал её молитвы!

Роберт был очень слаб и иногда неожиданно проваливался на час-другой в глубокий, спокойный сон. Но когда больной бодрствовал, он не переставал улыбаться Элеоноре, и они разговаривали так, словно не виделись по меньшей мере год.

– Когда я подумала, что ты скончался, – сказала как-то мужу Элеонора, – у меня было такое чувство, что и я тоже умерла – внутри меня все стало черным и пустым.

– Я и не знал, что ты меня так любишь, – ответил Роберт, и глаза его наполнились слезами благодарности. – Энис сказала мне, что ты ни на минуту не отходила от меня. О моя любимая пташка, скольким я обязан тебе!

– Нет, Роберт, – начала Элеонора в смущении. Муж остановил её взглядом.

– Я за все отплачу тебе сторицей, – пообещал он. – Я знаю, что всегда был для тебя жалким подобием мужчины – ну, разве что кроме одного раза... – Элеонора вспыхнула при этом воспоминании, но сердце её захлестнула волна жгучего стыда при мысли о том, что же должен был чувствовать Роберт, когда укладывался с женой в постель. – Но это было не из-за того, что я не любил тебя. Наоборот, это было потому, что я слишком тебя любил. С той секунды, как я увидел тебя, я отдал тебе сердце и душу.