Фрэнк Йерби - Сарацинский клинок

Смятение. Смешанное со страхом – переходящим в ненависть.

Она стала мягче. Но ненависть все еще жила в ней. Он заметил, как она вспыхнула, когда он посмотрел на нее.

Странно. И самое странное во всем этом, подумал он, что ее ненависть не порождает ответную ненависть. Если бы не Ио, я мог бы полюбить эту надменную ведьму. Эту колдунью, наделенную красотой, которая ослепляет меня, сжигает так, что я теряю всякую мужественность при виде ее, и не могу отрицать этого, не могу вымолвить ни слова…

– Я должна была, – произнесла она своим чистым, сладким голосом, – увидеть тебя сама…

– Что? – задохнулся Пьетро. – Что вы должны были увидеть сами?

– Причину смятения моей кузины. Я была у нее, когда явился твой посланец. Я предположила, что это должен быть ты, мессир Пьетро. Я нашла повод уйти, что было нетрудно, ибо она так явно хотела, чтобы я ушла…

– А теперь, когда вы увидели меня? – спросил Пьетро.

– Я прошу тебя уехать. Сейчас же – не повидав ее. Моя кузина Ио очень дорога мне – несмотря на все наши ссоры. А сир Энцио возвращается сегодня ночью вместе с моим мужем, если святые сохранят его… Что ты можешь дать ей, кроме новых неприятностей? Или себе – кроме смерти?

– Вот это, – безо всякого выражения сказал Пьетро, – очень порадовало бы вас…

Элайн затрясла головой.

– Нет, – сказала она, – мне стыдно, что я позволила низкорожденному мужлану так взволновать меня. Теперь мне все равно, если ты будешь жить. Я даже хочу, чтобы ты остался жив, потому что мой долг защищать жизнь животных и вообще низших по положению…

Пьетро окаменел. Видя его лицо, Рейнальдо встал рядом.

– Должны ли вы слушать все это, господин? – спросил он.

Пьетро воздохнул. Его оцепенение прошло.

– Да, Рейнальдо, – сказал он. – Должен…

– Мой муж Рикардо, – продолжала Элайн, – не раз упрекал меня за то, что у меня не хватает терпения переносить безумие Ио. Но это не имеет значения. Мы зря тратим время, мессир Пьетро. Я прошу тебя – пожалуйста, уезжай.

– А если я откажусь?

– Это будет стоить тебе головы. Ты не оставляешь мне иного выхода, как сообщить сиру Энцио о твоем приезде, и все, что последует…

– Падет на мою голову, – улыбнулся Пьетро. – Пусть так и будет. Я не собираюсь уезжать, пока не увижу Ио. Мою Ио, которую вырвали из моих объятий эти бездушные бандиты, которых вы называете благородными.

Элайн полуобернулась.

– Ты, – сказала она, – заслужил свою смерть.

– Возможно, – заметил он. – Напомните обо мне вашему супругу. Я надеюсь, что он чувствует себя хорошо…

– Мой муж, – без всякого выражения сказала она, – умирает. Где же справедливость в этом мире, если Рикардо умирает, а такое ничтожество, как ты, будет жить!

– Я сожалею, – сказал Пьетро.

– Не надо. Он не нуждается в твоем сожалении. И я тоже не нуждаюсь, хотя я обречена смотреть, как он годы чахнет от болезни, которая неизвестна ни одному из живущих лекарей. Энцио повез его на воды в Компанью – эти воды вылечивают. Они возвращаются сегодня вечером. О Боже! Почему я рассказываю тебе обо всем этом?

– Есть облегчение в том, чтобы рассказать кому-нибудь, – заметил Пьетро, – даже низкорожденному мужлану…

Она посмотрела на него.

– Ты не уезжаешь? – спросила она.

– Нет, – ответил Пьетро.

Она открыла рот, собираясь что-то сказать…

Но в этот момент в комнату ворвался Джакопо с белым от страха лицом и бросился в ноги Пьетро.

– Кошелек, мой господин, – задыхался он. – Сегодня вечером я заработал его, это правда! Я надеюсь, что проживу достаточно, чтобы истратить хотя бы половину – или хотя бы четверть…

Пьетро бросил ему кошелек с серебром. Джакопо подхватил его и, повернувшись, уперся взглядом прямо в лицо Элайн.

– О Боже! – застонал он и выбежал из комнаты так, словно все гончие ада гнались за ним.

– Проворный малый, – заметил Рейнальдо. – Можно подумать, что сам дьявол гонится за ним.

– Не сам дьявол, – мрачно заметил Пьетро, – но, возможно, его сын.

С этими словами он вытащил кинжал из ножен и замер в ожидании.

Элайн смотрела на него. Он так никогда и не узнал, что она хотела сказать. Ибо оба они одновременно услышали топот конских копыт. Одна лошадь. Один всадник. Наверняка это был не Энцио. Уж он прискакал бы с двадцатью вооруженными людьми с уже обнаженными мечами. Одна лошадь.

Взгляд Пьетро скользнул по лицу Элайн. Матерь Божья, этого не может быть. Безрассудство – это одно, но если его догадка справедлива, то это уже за гранью безрассудства. Здесь подходит только одно слово – самоубийство.

Он отнял руку от рукоятки кинжала и стоял неподвижно.

Это мгновение длилось бесконечно – Иоланта стояла в дверях и смотрела на него, забыв об Элайн, не видя ее, не замечая ни Уолдо, ни Рейнальдо, ни Руффио, ни случайных посетителей постоялого двора. Все они, как и вообще все люди, живущие на земле, не существовали для нее, не жили. Она вся сосредоточилась, впитывая новый образ своей любви, своей потери, своей тоски. В этот момент горького откровения Пьетро понял, как редко воплощение человеческой мечты совпадает с этой мечтой…

Он сравнивал ее с Элайн. Она выигрывала, спора нет. Рядом с ледяным совершенством – ее свежее широкоскулое лицо не прекрасное, но живое. Рядом с этим холодным, напряженным смятением, ее ослепительная ясность, радость, светящаяся в ее серых глазах, согревали его, поглощали его.

А она уже бежала к нему.

Ее рот, прижавшийся к его рту, словно возник из его памяти. Этот горячий, влажный рот искал его, жаждал, требовал. Теперь в нем не было нежности.

Как у Иветты, неожиданно подумал Пьетро и удивился, что такая мысль пришла ему в голову. Она слегка отодвинулась от него, но ее руки продолжали держать его, а глаза были такие откровенные. И он с болью подумал, что в этом есть уродство, и он, о Боже, он…

– Где твоя комната? – просто спросила она.

– Наверху, – прошептал Пьетро.

– Пойдем, – сказала она.

Пьетро повернулся, уверенный в том, что глаза всех, присутствующих в комнате, устремлены на них, и он испытал ужасную, отвратительную тошноту, которая холодными щупальцами схватила его сердце.

Элайн шагнула вперед. Это ее движение было исполнено неописуемой грации, как у танцовщицы. Но лицо ее было искажено и почти уродливо.

– Ты… ты шлюха! – сказала она.

Но взглянула на нее. Ее серые глаза оставались мягкими.

– Шлюха? – переспросила она. – А какая женщина не шлюха, дорогая кузина? Всем нам оплачивают пользование нашим телом той или иной монетой. А моя монета, я думаю, самой благородной чеканки. Это великая радость – чистая любовь мужчины, который любит меня. Не замки, земли, не соединение наших владений, устроенное нашими отцами ради выгоды. Подчиняться этому – вот настоящая проституция. Владения Синискола должны вобрать все земли в их границах. Ради этой большой и благородной цели меня продали Энцио, а тебя Рикардо. Ты говоришь, что любишь своего мужа. Тогда, дорогая кузина, откуда эта горечь? Потому ли, что ты завидуешь мужеству, с которым я грешу, – или, может быть, ты сама домогаешься этого прекрасного рыцаря с красивой наружностью, нежным сердцем и сильным телом, не испорченным отвратительными пороками, происходящими от распущенности?